Лес слов

Королева вернулась в место своего рождения — маленький замок, брошенный и дикий, доживающий свой век у подножия леса. Старые деревья скрывали его от взглядов и защищали от ветров. Вихрь, родившийся в осиранском замке, будто охранял ее в пути, мягко толкая в спину, делая бег коня еще легче и невесомее, сокращая дорогу и отводя потоки воды, бесконечно падающие с неба. Сколько длилась дорога и как ей удалось ее преодолеть, королева и сама не знала. Минуты, часы, дни, недели — само понятие времени исчезло, растворившись в мягких завихрениях ветра и ледяных каплях дождя. Просто однажды на тропе выступили очертания каменных башен, и замок, в котором она провела первые годы детства, соткался перед ней во всем своем разрушенном великолепии. Лес почти поглотил его территорию, заявляя свои права и на само здание. Сад, который выращивала ее мать, был разорен и дик, одни только розы скалились шипами, низко пригибались к земле, цеплялись за платье королевы, не давая ей пройти. Королева спряталась в замке, укрылась от людей, отчаянная, испуганная, чтобы больше ни одно слово не просочилось между ее губ и не причинило никому вреда. Она будто ведьма обустраивала свое жилище, один за одним изучала мрачные коридоры, открывала двери в опустевшие комнаты, перебирала запылившиеся вещи, бродила по старым кладовым. От матери не осталось ни писем, ни вещей — только рассказы старой нянюшки, которая, расчесывая ей волосы, тайком от короля делилась своими историями. О том, как юная мать королевы была светла и стройна, как лучились смехом ее глаза. Как однажды она нашла птицу с перебитым крылом и, шепнув слово, заставила ее полететь. Как слушались ее цветы, повинуясь одному только желанию. Но смех в ее глазах быстро потух, задавленный безразличием короля, и, забеременев, она беспрекословно покинула двор, закрыв свое сердце и свои уста. Девять месяцев молодая королева приведением бродила по замку. Ее единственной отрадой стал замковый сад, разбитый от каменных стен и до самой лесной границы. С утра до ночи она проводила там время, разговаривая с цветами, пачкая дорогие шелка королевских нарядов о садовую грязь, зарываясь пальцами в рыхлую землю и уговаривая растения, шепча им что-то, убеждая. Розы прятали шипы и ни один из них не коснулся бледной кожи королевы, вьюнок разрастался и полз по кованым ажурным аркам, образуя зеленые ворота, самые неподходящие участки земли становилась плодородными и, подчиняясь воле королевы, выпускали из себя тонкие ростки в любое время года. Но, столь щедрая на разговоры с цветами, едва шагнув на каменные ступени замка, она намертво замолкала. И ни одно слово в его стенах не слетело с ее сомкнутых губ до самого конца. Для Анны, бережно перебирающей эти воспоминания, отчего-то ужасно важным казалось привести в порядок сад матери, укрепить эту единственную тонкую ниточку, связывающую прошлое и настоящее. Анна, как и ее мать много лет назад, закрыла дверцу, ведущую в реальный мир, и замкнулась внутри себя. О том, что случилось в Осиране, она старалась не думать. Узор на запястье так и не проявился, что было к лучшему. Осиран, не приняв ее, после смерти правителя должен был короновать его наследника — семнадцатилетнего Слависа. Но ее это больше не трогало. Старый замок да разоренный сад — вот и все, что осталось в ее маленьком мирке. *** Жизнь потекла своим чередом. Туман вечерами сгущался над рекой, запах палой листвы плыл над замком, щекоча нос чем-то сладким, осенним, волнующим, мрачный дикий лес все чаще увлекал королеву под свои ветви. Иногда она замечала дрожащие искры крестьянских костров внизу в долине. Но тут же пряталась под каменными сводами, разрываемая противоречивыми чувствами. Ей хотелось закричать, побежать к этим зовущим огням, открыться, утешиться в тепле человеческих лиц. Но в то же время, королеву охватывал леденящий душу страх. Больше всего она мечтала вернуться и, наконец, обрести спокойствие и защиту, уткнувшись в сильную грудь того, кого так отчаянно желала. И больше всего этого боялась. Сила ей не подчинялась. Она была чудовищем и могла навредить даже тем, кого любит. Ее судьба — вечно прятаться в этих стенах, оберегая других от разрушительных слов, не давая ни одному вырваться за пределы каменной клетки. Слова, запертые внутри, с каждым днем все сильнее рвались наружу. Они бились внутри, разрывали горло, извивались на языке, желая быть услышанными, желая звучать. Королева изнывала. Однажды, наткнувшись в старом кабинете на запасы бумаги и чернил, она в безнадежной попытке избавиться от огня, пожирающего ее изнутри, принялась исступленно царапать слова на пожелтевшем листе. Ее рукописи морщились, темнели и гнили. Некоторые — вспыхивали пламенем, отравляя воздух едким дымом. Другие вырывались из рук и до крови резали бледные пальцы острыми краями. Воспоминания, записанные на бумаге, превращались в крыс, разбегались в стороны мерзкими жуками. Самое страшное обратилось змеей, черной гадюкой, неотступно следующей за ней, следящей за каждым шагом королевы своими маленькими блестящими глазами. Ее раздвоенный язык мелькал между острыми тонкими клыками, вщупываясь в воздух, будто пробуя на вкус страх и отвращение королевы. Иногда королева аккуратно, шепотом, позволяла словам по одному срываться с губ. — Расти, — едва слышное, почти неразличимое, раздавалось в саду, приказывая, уговаривая. Восстанавливать, создавать, дарить жизнь не получалось. Хрупкие цветы наотрез отказывались расцветать. Черно-красные розы вились колючей проволокой и душили все новые ростки. Вместо цветов прорывались грибные кольца с удушающим запахом, внутри которых мертво чернела пустая земля. Яблони без цветения плодоносили гнилыми плодами, которые покрывались коричневыми пятнами и морщились, едва зазеленев. Вместо сочных ягод по саду тут и там рассыпались ядовитые бусины вороньего глаза. Голые страшные ветки кустов копьями торчали в небо, даже не думая покрываться листвой. Один лишь вьюнок подчинялся шепоту-приказу, он появлялся из ниоткуда, обвивал весь замок, заползал в окна и разрушал стены. Липкий и острый страх королевы от содеянного заковал землю в лед куда раньше положенного. Хрупкий ледяной наст покрыл тонкие ростки в саду, не давая им прорасти, спрятал под инеем окна во дворце, острым крошевом расползся по каменным ступеням и лестницам, следуя за шагами королевы, подбираясь к самому лесу. Только в лесу ей становилось спокойнее. Слова, произнесенные под сенью деревьев, будто становились мягче, растрачивали свою страшную силу, сплетались с лесным могущественным спокойствием и, обезвреженные, падали на теплую землю. Ядовитая змея, увязавшись за ней, однажды нырнула в опавшие листья и выползла наружу безобидным полозом. И тогда королева заговорила. Ярость и злость женщины, вынужденной подчиняться своему долгу, выплеснулись из нее потоком бурлящей, грязной воды. Прозрачная ноябрьская река подхватила его своим сильным холодным течением, и, петляя по порогам, закручиваясь в водоворотах, рассеявшись, скрылась в долине. Тоска по мужчине, которого ей не дозволено любить, затянула воздух ядовитым смогом. Серый, не пропускающий свет, он спрятал в себе деревья и очертания далеких деревень. Королева, лишенная возможности видеть одного единственного, предпочитала не видеть больше никого и ничего. Лес, накрытый серой пеленой, мягко зашелестел листьями и рассеял плотный смог до тонкого, полупрозрачного тумана, который укутал реку в молочную дымку и вслед за ней зазмеился вниз, исчезая на полпути. Все, что таилось внутри, в один миг устремилось наружу, выворачивало, выкручивало наизнанку, вырывалось, выплескивалось, исторгалось из самых потаенных мест. Однажды слова закончились. *** Сквозь замерзший слой земли вверх уверенно тянулся зеленый росток. Розы свили кокон вокруг него, втянув внутрь шипы, защищая росток от ветра и холода. Королева, уткнувшись коленями в стылую землю, недоверчиво прикоснулась к тонкому стеблю. Она чувствовала звенящую пустоту внутри, будто дикий огонь, вечность заточенный в склянке, наконец-то вырвался на свободу, всладость побушевал, и, поглотив все, до чего смог дотянуться, сам по себе угас, лишенный подпитки. А на месте угасшего пламени вырастало что-то мягкое, нежное, пока еще неназванное, такое же хрупкое, как этот росток. Шаги за спиной были едва слышны. Королева не шевельнулась. — Как ты меня нашел? — ветер донес запах, почти забытые нотки, которые по-прежнему и кружили голову. Едва слышно шелестела ткань, звенел меч в ножнах, пофыркивала лошадь. — Птица, — Глухо забились перья, защелкали когти, цепляясь за хозяйское плечо. Королева обернулась. Слепая черная тварь, та самая, что родилась на свет во время ее брачных клятв и сама выбрала, кому они должны быть предназначены, молча разевала клюв, свесив одно крыло вниз в странном полуобъятии. Простая рубаха, подвернутая в рукавах, дорожные штаны, запылившийся плащ. По руке вьется узор, браслетом обхватывая широкое запястье. На волосах, растрепавшихся в дороге — простой обруч из желтого металла. Взгляд — светлый, спокойный, открытый — ласкал ее, изучая каждую черточку, каждый изгиб, каждую складку на платье. — Возвращайся домой. И одно это слово — домой — забилось внутри, согрело, затрепетало мягким касанием и вырвалось, окутывая росток за спиной, заставляя его вытянуться, выпустить острые листья и зацвести, подставляя головку нежданному теплу. Королева медленно поднялась, отряхнула с подола налипшую землю. И улыбнулась. Последнее слово, прятавшееся в самой глубине ее сердца, расправило крылья, полетело, подхваченное ответным выдохом Рейнгарда, и продолжило звучать.