Ты просто привычка

Бывают люди, которые восхищают окружающих целеустремлённостью, упорством, уверенностью в себе и в правильности совершаемых деяний. Но несмотря на видимое благополучие, оставаясь наедине с собой, они испытывают мучения совести, сомнения, неуверенность, чувство вины, отвращение, злость... В общем-то, всю палитру не самых приятных эмоций. И конечно, начинают размышлять о том, что сделали не так, к чему это привело и возможно ли было поступить иначе и получить другой результат. Также бывают люди, которые ставят перед собой прекрасную цель, но, достигая её или стремясь всё к большему совершенству, не жалея сил, постепенно теряют смысл и ценность того, к чему стремятся. И путаются в скоплении мыслей. В обоих случаях теряют смысловую нить. Одним из таких людей был Каваллоне. Им восхищались, а он беззвучно каждый день молил о помощи. Время травмировало обоих: мальчика с книгой и мальчика с весёлыми искорками в глазах. Раны были как внешние, так и невидимые внутренние. И все они периодически саднили и вызывали неприятные ощущения. Всегда такие мягкие черты лица Оливьеро ожесточились, под глазами и в уголках их пролегли морщинки, взгляд потускнел, сделался уставшим. Но это были те изменения, которые бы заметил бы лишь внимательный наблюдатель. Для всех прочих это был привычный набор, не требующий излишнего изучения. Оказавшись очередной раз один на один с собственными мыслями, Каваллоне завис над белым листком бумаги. Увесистая ручка с гербом семьи Каваллоне так и не коснулась бумаги, отбрасывая бледную тень на листок. Впервые за долгое время Оливьеро решился написать обычное письмо для друга. Тот ранее отправлял их ему едва ли не каждую неделю, вот только ответы заставляли себя долго ждать. Каваллоне было куда проще отправить электронное письмо в пару слов, чем расписывать всё на бумаге. Ему постоянно не хватало времени. Единственное, что у него здорово получалось выводить ручкой, - свою подпись на документах. Время шло, встреч становилось всё меньше, а формальностей - всё больше. Неудивительно, что за прошедший год старые знакомые обменялись только парой писем и слышали голоса друг друга несколько раз по телефону. Последние четыре месяца оба и вовсе молчали. Только сейчас у Каваллоне появилось достаточно времени, чтобы обо всём подумать и перечитать груду писем, скопившихся за время, что двое мужчин провели вдалеке друг от друга. Пугающую пустоту и мёртвую тишину внутри Оливьеро нарушил стук в дверь, возвративший его к реальности. В образовавшейся щели между косяком и дверью показалась голова одного из подчинённых. - Босс, к Вам гость. Каваллоне был благодарен тому, кто заглянул к нему. Ведь оставаться наедине со своими мыслями была та ещё радость. Рискуешь так погрузиться в себя, что потом не выплывешь. - Добрый день, - не успел брюнет подняться с кресла, как неожиданный посетитель был уже в комнате. - Алауди? - удивлённо-радостно-недоверчиво уставился на вошедшего Каваллоне. - Как видишь. Мне нужна твоя подпись на нескольких документах, - бесцветным тоном произнёс Лерой, приближаясь к креслу для посетителей и ставя туда чёрный портфель. - Снова по делам? - Оливьеро поджал губы и мысленно обругал сам себя: конечно, по делу, ведь ты сам столько месяцев молчал. - Может, чая? - Не откажусь, - кивнул Алауди и смахнул несколько капель воды, которые образовались от растаявших снежинок, с кожи портфеля. - У нас отключили электричество, - виновато сообщил Оливьеро, подкидывая несколько полен к потрескивающим в огне камина головешкам. - Зато будет как в старые добрые - при свечах. Алауди с неодобрением посмотрел на стол, где свеча стояла в опасной близости от листа бумаги и брошенной рядом ручки. Каваллоне отошёл к столику у окна, на котором расположилась газовая горелка, и поставил чайник. Странно, насколько же продуманно здесь всё было. Хотя, конечно, работай в доме электричество, многое показалось бы излишним. - Как... Как ты? - неловко и с трудом подбирая слова, поинтересовался Оливьеро, стоя спиной к гостю. - Всё хорошо, - ответил Алауди, изучая зад хозяина дома. Чайник кипел в тишине. Плеск воды казался особенно громким в молчании. Когда были сделаны первые глотки горячего напитка, Каваллоне предпринял ещё одну попытку завязать разговор, выдохнув: - В одном из писем ты писал, что... И мало-помалу тема развилась, плавно потекла беседа. Всё больше ни о чём и обо всём. Самым ярким и внезапным вопросом среди потока слов оказалась фраза Оливьеро, затронувшая давно уже пылившиеся струны в душе собеседника, которых никто не касался несколько лет. - Слушай, Алауди... У тебя... Есть кто-нибудь? - в золотистых глазах едва теплились среди океана безбрежной усталости и... стыда (?) прежние искорки весёлости. - Ничего не поменялось с момента последнего письма, - соврал Лерой, надеясь, что Каваллоне не помнит, о чём тот писал ему четыре месяца назад. - Вот как. - Бумаги, - мягко напомнил Лерой, отставляя чашку и извлекая из чёрного портфеля документы. Оливьеро выполнил на автомате привычное для него действие, предварительно прочитав содержимое бумаг. - Ты теперь во Францию? - Да, загляну ещё к Джотто и вернусь домой, - последнее слово прозвучало с нотками сомнения. - Вот как. - До свидания, Каваллоне. - Да, до свидания. Не зная, что ещё сказать, Оливьеро проводил гостя до дверей, ведущих на улицу, в молчании. И долго смотрел вслед уходящему. Так странно. Как те, кто становятся в одно время для нас самыми близкими людьми, со временем растворяются в толпе других людей и теряются среди них, окунаясь в свою жизнь, которая более не пересекается с нашей. Связь обрывается, несмотря на всё, что было и какие воспоминания связывают нас. - Босс, - тихо позвал Каваллоне подчинённый, беззвучно приблизившийся к задумчивому главарю. - Я слышал, что этот парень далеко пошёл по карьерной лестнице. Но каждый раз, поднимаясь на ступень выше, он соглашался оставаться лишь при условии, что ему сохранят обязанность привозить Вам на подпись документы. Оливьеро оторвался от созерцания удаляющейся фигуры и удивлённо посмотрел на подчинённого. - Я не знал. - Потрясающе способный парень, - пробормотал подчинённый и оставил босса наедине с собой. С минуту брюнет познавал красоты стены напротив, а затем выскочил, в чём был, в прохладу зимнего дня. Мелкие снежинки лениво падали с неба, редко успевая достигнуть земли в замёрзшем виде: на улице было слишком тепло, чтобы снег держался дольше. - Алауди! - Каваллоне окликнул друга, догнав его у больших ворот. Лерой обернулся и бровь его дёрнулась, когда взгляд скользнул по рубашке и остановился на туфлях явно не для такой погоды. - Алауди, я люблю тебя, - выдал Каваллоне, выдыхая маленькое облачко пара. Глаза Лероя медленно и незаметно раскрылись шире. - Ты в своём уме, Каваллоне? Тот на секунду показался Алауди таким несчастным, что сердце ухнуло вниз. - Оставайся в Италии, - шёпотом произнёс Оливьеро. - Зачем мне это? Не знаю, что ты там надумал себе, Каваллоне. Но нет, ты мне не нравишься, - голос сбился, и Лерой выдержал паузу, прежде чем продолжить. - Я просто привык к тебе. Ты просто привычка, как закуривать, когда волнуешься, или хмуриться, забывая нацепить на лицо дежурную улыбку. Привычка, которую я не могу контролировать, когда расслабляюсь. - Пусть и привычка. Это ведь не смертельно. Или тебя пугает мысль оставаться со мной? Алауди промедлил с ответом, благодаря жизнь за то, что его смущение, за редким исключением, не проявлялось превращением лица в помидор. - Каваллоне, почему ты заговорил об этом сейчас? - Возможно, испугался. - Чего? - Того, что больше не увижу тебя. Что наши встречи будут ограничиваться чашкой чая и необходимостью подписать документы. Что ты захочешь где-то остаться и больше не придёшь. Что я буду жалеть всю жизнь, если не скажу это тебе сейчас. - Ты глупый, знаешь? - уголки губ Алауди дрогнули, не решаясь показать собеседнику улыбку. - Знаю, - усмехнулся Оливьеро. Лерой стал развязывать шарф. Повесив портфель на запястье, он подошёл к Каваллоне и ловко набросил на него шарф, закрывая того от холода. Взгляд глаз пасмурного неба с застывшими льдинками и искрящийся болью прошедших лет взгляд золотистых глаз встретились. Лерой произнёс: - Ты же понимаешь, что это неправильно? - А кто придумывал правила, Алауди? Всё те же люди. И если мне суждено сгореть в адском пламени, поверь, это будет самый малый из грехов. - Да ты грешник, Каваллоне, - горькая усмешка преобразила лицо Лероя. - Каков уж есть. - У нашей истории не может быть продолжения, - предпринял ещё одну попытку сопротивления Алауди. - Кто сказал? - в глубине глаз цвета тёмного мёда зажёгся прежний шаловливый огонёк. И аргументов больше не нашлось.