Сила

Отдавая Иштефану подписанное Регентом разрешение (как и было уговорено - с двумя именами), адъютант добавил: - Его Высокое Превосходительство передает, что делает вам еще один подарок. В конюшнях вы можете выбрать любых лошадей для себя, для своего спутника и для перевозки ваших вещей. Иштефан усмехнулся. Правду говорят, что Регент ничего не делает просто так - а смысл этого подарка угадать было несложно. - Передайте ему нашу глубокую благодарность, - ответил он, и адъютант, коротко поклонившись, испарился. Наверное, так было и к лучшему: цеппелины в предгорье не летали, а от одного воспоминания о тряске на жестких сиденьях дилижанса у Иштефана заныла спина. Они с Деоном выехали из Клоттерберга в тот же день, толком ни с кем не попрощавшись; никто не чинил им препятствий, не пытался задержать их, но Иштефан предпочитал торопиться, то и дело пускал коня быстрым шагом, а то и рысью, и причиной тому был инстинктивный, ничем не обоснованный страх, что за ними будет погоня. Последний разговор с Преемником не шел у него из головы, и, снова и снова возвращаясь к нему, пытаясь предугадать последствия принятого решения, Иштефан полностью ушел в свои размышления, перестав замечать что-либо вокруг себя, предоставив своему телу править конем - но и только. Так прошло несколько часов, которых Иштефан даже не заметил; к действительности он вернулся почти случайно, обернувшись к Деону и увидев, как тот, с прозрачным из-за отхлынувшей крови лицом, кусает губы и кренится в седле набок, порываясь схватиться за изувеченное плечо, но явственно запрещая себе это делать. - Каппстьор! - гаркнул Иштефан, от неожиданности, будто спросонья, перейдя на обращение по званию. - Ты с ума сошел? Ты сейчас тут оземь рухнешь без сознания! Они остановились. Вокруг простиралась сумрачная лесистая равнина, изрезанная узкой, неспокойной рекой и множеством ее притоков, что оканчивались в мутных болотистых проталинах - обычный пейзаж для Севера, окинутый невыразительным светом солнца, что расплывалось мутным пятном за стянувшими горизонт облаками. Черные Дни закончились; с каждым днем природа должна была все обильнее угощаться льющимся с небес светом - до наступления Белых Ночей, когда все повторялось в обратном порядке, отражая самое себя. Иштефан, спешившись, вытащил из кармана хронометр - было около пяти часов вечера, и на спонтанном привале лучше было не задерживаться: оставаться в темноте, на неосвещенной, малолюдной дороге посреди леса и болот было делом заведомо гиблым - если, конечно, не хочешь проверить, кто выйдет с наступлением ночи из туманной топи. Иштефан проверять не хотел. - Надо напоить наших коней, - сказал он Деону; тот тоже спустился из седла, хоть и не без труда, и Иштефан встревоженно подумал, а будет ли он в состоянии продолжать путь. - И ехать дальше. Нужно добраться до какого-нибудь города или гостиницы... - Я выдержу, - сказал Деон хмуро, расстегивая мундир и ощупывая рану, удостовериваясь, что она не открылась и из нее не течет снова кровь. - Но... подъем в горы... я не знаю, смогу ли. - Мы и не будем подниматься в горы, - ответил Иштефан, сходя с дороги и направляясь к реке. Коней - того, на котором ехал сам, и того, на спину которого водрузил пожитки, - он вел в поводу, и Деон последовал его примеру. - Я что, похож на дурака? Знаешь, сколько людей свернули себе шею в попытках пересечь Облачный Хребет? - Но как тогда... - Есть и другой путь. Туннели. Те самые, которыми жители долины издавна пользовались, чтобы уводить детей. Там царит страшная темнота, и кое-где нельзя даже зажечь огонь, чтобы не сжечь весь воздух... но ты можешь не беспокоиться: мы, жители гор, прекрасно чувствуем себя в кромешной тьме. В существование этих туннелей мало кто верит - северяне разграбили долину, но так и не смогли их обнаружить. Они решили, что это просто легенда, придуманная для красного словца... как символ того, что если ты зашел в горы - обратной дороги для тебя нет. Говоря все это, он исподтишка наблюдал за Деоном, чтобы оценить произведенное впечатление, но тот, похоже, был слишком утомлен всем, что случилось с ним за прошедшие дни, чтобы опасаться за собственную судьбу. - Вы знаете, как их найти? - По звездам, конечно же. Мы очень кстати починили карту - я посидел над ней ночью перед церемонией, зарисовал кое-что, что послужит нам ориентиром... чрезвычайно удобная штука. Я очень расстроен, что мы не смогли ее забрать. Они спустились к илистому берегу, усеянному клочьями тины и остовами снега; вода в реке, к счастью, уже растаяла, и лошади принялись жадно пить. Иштефан и Деон остановились невдалеке. Краем глаза Иштефан видел, как его спутник крутит в пальцах что-то маленькое и блестящее - брошь с эмблемой его старого полка, два скрещенных пера, белое и черное, - затем делает судорожное, порывистое движение, намереваясь бросить ее прочь, в бурлящие речные воды, но останавливается в последний момент, будто кто-то отбирает у него силы даже на столь простое движение. Иштефан ничего не говорил; Деон повторил попытку избавиться от броши еще дважды, но так и не смог решиться - так пораженный гангреной, желающий думать, что положение его еще поправимо, до последнего отказывается от ампутации. - Эта карта, - произнес он, разбавляя установившееся молчание, - вы наверняка видели в ней куда больше, чем кто-либо другой. - Предполагаю, что это действительно так. - Вы сказали, что не хотите угадывать будущее, - вопросил Деон, устремляя на него взгляд, полный странной надежды, - но может быть вы видели... хоть что-нибудь? Иштефан вновь поразился его умению чувствовать то, что от него пытались утаить - почти все, кроме самого главного, что, хоть Деон и не мог знать об этом, определило всю его жизнь. - Цикл Алого Павлина скоро настигнет нас, хотим мы того или нет, - произнес он. - Можно долго спорить, хороши ли перемены, плохи ли... но звезды говорят определенно: мир, каким мы его знаем, скоро перестанет существовать. Ты знаешь, Павлина не всегда и не везде так называли. В горах мы долго говорили tűzmadár - птица из огня, существо, живущее в местах столь далеких и жарких, что оно никогда в жизни не видело льда и снега... но в какой-то момент, мы верили, им суждено встретиться - и тогда наступит конец. Солнце не зайдет за горизонт, останется висеть в чаше между горами, наполняя все вокруг испепеляющим светом, пока небо, налившееся красным, не разорвется надвое и не прольются оттуда реки из крови и огня, уничтожая мир - и в то же время его обновляя. Красивая легенда, не находишь? - Вы в нее не верите? Несколько секунд они смотрели друг на друга - слишком серьезно для людей, обсуждающих старые сказки. - Нет, Деон, - ответил Иштефан, вздохнув. - Я верю, что конец наступит. Но реки крови, когда он придет, прольются на земле. *** И все же неправы были те, кто говорил, что Север не заботится о своих рядовых, бездумно тратя свои богатства на внешние проявления величия и могущества - в придорожной гостинице, что еще десяток лет назад представить было сложно, нашлась душевая с горячей водой, и Иштефан провел там несколько приятных минут, смывая с себя дорожную пыль и грязь. К общему ужину они с Деоном опоздали, но им великодушно отдали остатки с кухни - половину зайца, немного овощей и еще что-то, что Иштефан даже разглядеть не успел, до того быстро оно оказалось сметено с тарелок ими обоими. Сославшись на необходимость заняться раной, Деон поднялся в отведенную ему комнату, но Иштефан не спешил следовать его примеру и идти спать, хотя отдых был необходим ему так же, как и его спутнику. Меж тем он предчувствовал, что, оказавшись в постели, просто не сомкнет глаз: давало о себе знать перенапряжение физическое и душевное, да и не вытравленные до конца мысли о возможном преследовании. "Перестань, - приказал себе Иштефан, опрокидывая в себя порцию наливки и морщась - за прошедшие декады ее резкий, кислый вкус успел изрядно ему надоесть. - Если бы Регент желал вас задержать, никто не выпустил бы вас из столицы. Наоборот, он только рад был от вас обоих избавиться". В зале он сидел почти один - только за одним из соседних столов остались двое подгулявших офицеров из службы распределения: может, им не нужно было завтра ехать весь день, но Иштефан от души позавидовал тому, что они могли позволить себе перебрать. Ему самому на такие авантюры идти не стоило: прошли те времена, когда он мог опустошить кувшин или два, а затем без малейшего следа дурноты или головной боли бежать на утреннее построение или с утра до вечера трястись в седле; вдобавок, сейчас на нем, можно сказать, лежала ответственность за поистине драгоценный груз, и это требовало от него быть более предусмотрительным, чем обычно, даже если это значило отказаться от новой порции выпивки, рассчитаться с хозяином и направиться к лестнице. Зачем он постучался к Деону, он не мог четко определить даже в собственных мыслях. Наверное, выпитое предрасположило его к откровенности - а случившееся между ним и Деоном, что ни говори, требовало какого-то внятного и открытого объяснения. Раньше Иштефан мог закрыть на это глаза, запереть в дальнем углу своей памяти и поклясться про себя, что такого больше не повторится, но такая тактика едва ли сработала бы после того, как Деон остался возле него, более того - перешел в его непосредственное подчинение. Что творилось в его голове, когда он согласился уехать, и творится сейчас, какими глазами он смотрит на Иштефана теперь, зная о том, как тот небезразличен, вполне определенно - у Иштефана было слишком много вопросов и слишком мало ответов, чтобы он не решился вызвать каппстьора на разговор. Деон открыл не сразу, но открыл. Он был полураздет, в штанах и наброшенной на плечи рубашке, в одной руке сжимал нож, а в другой - моток бинта; повязка на его плече выглядела свежей, а на столе за его спиной лежали запятнанные остатки старой. - Я хотел поговорить, - сказал Иштефан без обиняков. Лицо Деона было абсолютно нечитаемым. - Заходите, хэрсир. Впустил ли он его, потому что сам того хотел или потому что считал себя обязанным подчиниться? О чем он думал? Не появились ли у него опасения по поводу этого визита, надо признать - совершенно оправданные? Командир может, конечно, провести смотр жилища своего подчиненного, но не в такое неурочное время... и не после всего. Иштефан заговорил, не став дожидаться, пока муки совести окончательно его похоронят: - Как ранение? Лучше? Мы будем ехать еще несколько дней. - Все в порядке, хэрсир, - отозвался Деон. - Я не заставлю вас задерживаться из-за меня. - Деон, - проговорил Иштефан с укором, - я надеюсь на твое благоразумие. То, что ты делал сегодня - неблагоразумно в высшей степени. И если ты доведешь себя до полного изнеможения - это точно может существенно нас задержать. Деон склонил голову, показывая, что упрек принят и возражений на него не последует; если бы это не причинило ему боль, Иштефан схватил бы его за плечи и с силой встряхнул. - Я хотел спросить у тебя кое-что, - начал он, стараясь говорить мягче и бесхитростней, не давая лишнего повода в чем-то себя заподозрить. - Про сегодняшнее утро. Почему ты решил уехать? Деон посмотрел на него с непониманием, будто вопрос был полностью лишенным смысла набором случайных слов. - Вы же предложили, хэрсир... - Да, я предложил, но ведь ты согласился. Если я неправ - скажи мне об этом, но... - Иштефан остановился, пытаясь облечь возникшую у него догадку в слова так, чтобы не испугать и не оскорбить своего собеседника, - ...ты как будто посчитал себя попавшим в немилость у Регента после этой истории с дуэлью. Не буду рассуждать, так это или нет, ведь знаю чрезвычайно мало... "Ложь". - Но я хочу понять, Деон, не считаешь ли ты меня кем-то вроде... меньшего зла. За время нашего знакомства мы сблизились... непозволительно. Как человек, имеющий право отдать тебе приказ, я не должен был... но я не хочу, чтобы ты видел во мне угрозу, ведь я... не желал тебе никакого зла. "А это правда. Ближе к правде". Не надо было долго приглядываться к Деону, чтобы понять, что тот напряжен, как перед поединком; глаза его сверкали растерянностью и недоверием, и от этого Иштефан приходил почти что в отчаяние. - Ты меня боишься? - спросил он обреченно. - Скажи честно. Тогда, в библиотеке, ты сбежал... - Я не вас испугался, - ответил Деон прерывисто и тяжело, - а себя. Иштефан решил в первую секунду, что уши его обманывают. - Себя? - Себя, - подтвердил Деон с той же мрачной безнадежностью, что звучала недавно в голосе Иштефана. - Я... что вы думаете, я идиот? Я знал, что так бывает - с офицерами и подчиненными. Я просто не думал, что это бывает... так. Я думал, что это что-то ужасное, что меня от такого сразу стошнит. Что испытывать к такому отвращение - это правильно. Но оказалось... все совсем не так. И поэтому я убежал. - Не так? - переспросил Иштефан вкрадчиво, чувствуя, как занимается в нем жаркое, ревущее пламя - может быть, той же породы, что скоро уничтожит весь мир. - А как? - Не знаю, - проговорил Деон, явно преодолевая смущение, - но я не ощутил ничего неправильного. Даже когда пытался, уже потом - все равно не смог. Я не хотел, чтобы это прекращалось. Наверное, поэтому, когда понял, что вы вот-вот уедете, и я больше не увижу вас, то решил: а пропадом оно все пропади. Иштефан все стоял столбом, не находя слов - а вот Деон нашел, пусть и очевидно было, что они стоили ему немало: - Мне хорошо с вами, хэрсир. Как ни с кем еще до этого не было. Если это неправильно, то что тогда правильно? Пусть на Севере... - Мы больше не на Севере, - сказал Иштефан, и Деон умолк. Он мог, конечно, возразить, что они, хоть и покинули столицу, никуда не делись с земли, принадлежащей короне, и должны подчиняться ее обычаям и законам - но не стал делать этого, только задышал часто и взволнованно, быстро переводя взгляд с лица Иштефана на его руки, на плащ из тигровой шкуры, на знаки отличия, нашитые на его груди. Он все еще не решался. - Хэрсир... - Ты можешь звать меня по имени, - сказал Иштефан с улыбкой, подступился к нему, чтобы осторожно взять его руки в свои - и Деон не отдернулся, а шагнул навстречу, крепче сомкнул их пальцы. - Я ведь пришел сюда... не как командир к подчиненному. Я не состою только из того, что на меня навешано, Деон. Если отбросить... все это, - он передернул плечами, будто тяжесть плаща, давно привычная и родная для него, была ему неприятна, - я окажусь таким же человеческим существом, как и ты. Живым, дышащим, наделенным разумом и сердцем... сердцем, которое на самом деле очень тебя любит. Говорят, все в жизни имеет свойство повторяться, как повторяется движение звезд по небесному куполу. Иштефана не отпускало ощущение, что он стал свидетелем одного из таких повторений: Деон прижал к его груди ладонь, стремясь уловить горячее биение под слоями ткани, а потом, словно это придало ему смелости, первый потянулся за поцелуем. Иштефан больше ни о чем не задумывался - прильнул к его раскрытым губам жадно и лихорадочно, чувствуя, как ему отвечают, открываются перед ним, пытаются неловко обнимать здоровой и раненой рукой. Этот поцелуй в его жизни был далеко не первым, но именно в нем, запретном и отвоеванном, Иштефан чувствовал бескрайнее, безумное доверие, и оно смяло его контроль над собой лучше самого искушенного умения. Он не заметил, как вслепую расстегнул на себе плащ (тот свалился куда-то на пол - пусть) и мундир, стянул с Деона рубаху, начал целовать его плечи и шею, будто боясь упустить любую секунду, стремясь убедиться, что это восхитительно теплое, сильное тело теперь его. - Ты этого хочешь? - спросил он, когда понял, что настойчиво тянет Деона к постели; тот не выказывал сопротивления, но Иштефан желал еще раз убедиться в его намерении - взял его лицо в ладони, всмотрелся, не мигая, в его потемневшие, как у сумасшедшего, мутные до обморочности глаза. - Скажи... Деон вцепился что было сил в его запястья и ответил на выдохе, сорванным шепотом: - Хочу. Конечно, хочу... давно... - Давно? - Иштефан позволил себе усмехнуться, утягивая Деона на постель. - И что... ты себе это представлял? - Да, - пробормотал тот, неожиданно несмело касаясь его обнаженной груди, вновь пытаясь найти сердце, будто это поддерживало его, не давало усомниться или отступить. - Да, я думал об этом. - О чем? Скажешь? Деон ответил не сразу: потянулся к Иштефану, прижался губами к его коже - там, где несомненно почувствовал столь необходимую ему пульсацию, сосредоточие жизни и чувства. Это ощутилось так, будто самого сердца и коснулись - обжигающе, но бережно, как чего-то хрупкого, безгранично ценного, как касаются реликвии, когда приносят клятву. Деон долго не отнимал губ; Иштефан замер, как от внезапной ошеломляющей боли, будто прикосновение пронзило его не хуже вражеского клинка. - Ты... - начал он, но голос его дрогнул. Деон поднял голову, чтобы посмотреть на него - и Иштефан увидел, что его лицо, освещенное неверным светом масляной лампы, почти наполовину скрытое в тенях, удивительно умиротворенно, и нет в нем больше следа изумления, потрясения или нерешительности. "Если это неправильно, то что тогда правильно?" - повторил Иштефан про себя, чтобы понять, что ответа у него нет - и, скорее всего, не будет. - Я разное представлял, - проговорил Деон с неловким смешком. - Как мы целуемся... как сейчас, или там, у карты. Как друг друга ласкаем, пока не кончатся силы. Как вы... то есть, как ты... как ты меня берешь. Если голос и изменял ему, то только от нетерпения; он явно не чувствовал сильного смущения, пересказывая Иштефану картины из своего воображения, напротив - охотно делился ими, снедаемый желанием воплотить их в жизнь. "А знает ли он, чего хочет?". Иштефан не мог не спросить. - А ты... ты уже был с... с кем-нибудь? - Не с мужчиной, - ответил Деон и снова потянулся в объятие; очевидно, когда они долго не касались друг друга, это порождало в нем неуверенность. Иштефан привлек его к себе, крепко обхватил обеими руками, погладил по спине, будто в успокоении, подтверждении, что не оттолкнет и не отпустит, и сказал негромко: - Если вдруг что-то окажется не так, как ты представлял - пообещай, что остановишь меня. Пойми, я не хочу, чтобы... Он замолчал, когда Деон, едва-едва отстранившись, прикрыл ему рот кончиками пальцев - и несколько секунд почти беззаботно смотрел ему в лицо, прежде чем произнести тихо и уверенно: - Обещаю. Они продолжили целовать друг друга, избавляясь от последней одежды; Деону сложно было справиться с застежками одной рукой, и Иштефан помог ему. Но на этом неудобства не заканчивались: Иштефан старался не тревожить повязку, даже не касаться ее лишний раз, но это не отменяло того, что иное случайное движение заставляло Деона дернуться и зашипеть. Тем не менее, он не собирался поступаться своим желанием и спросил нетерпеливо, ловя ртом воздух, когда Иштефан мягко развел его бедра: - Как мне лечь? Лампа, стоящая у постели, оказалась кстати - загасив фитиль, Иштефан щедро плеснул топкого, нагретого масла себе на пальцы. Деон успел уже приподняться, пытаясь держать на весу больную руку, и Иштефан коснулся его плеча, уложил его обратно на спину. - Вот так, - проговорил он, прежде чем склониться над ним, вновь прижаться губами к губам. - Не волнуйся, Деон, будет хорошо... предоставь все мне... Конечно, обычная для неопытного скованность не могла испариться от одной только силы желания; Деон, лежащий с подтянутыми к груди коленями, будто не решался после первого проникновения пошевелиться лишний раз, а Иштефан терпеливо разминал его изнутри, давая привыкнуть к ощущению пальцев внутри себя. Другой рукой он гладил Деона, ласкающе касался его напряженного члена, что вызывало у того сдавленные стоны и беспорядочные попытки толкнуться навстречу, и в конце концов удовольствие для него оказалось сильнее возможной боли - он закрыл глаза, откинул голову, подставляя для поцелуев шею, и попросил еле слышно, но отчетливо: - Еще... Дольше Иштефан ждать не мог: у него в голове мутилось, и ему казалось, что промедли он еще минуту, и либо сойдет с ума, либо его разорвет в клочья. Он лег на Деона, оказываясь меж его разведенных ног, толкнулся в разгоряченное отверстие и замер, пережидая инстинктивную ответную судорогу; даже в темноте было видно, что Деон смотрит на него широко распахнутыми глазами, и Иштефан, угадывая, как исказилось его лицо, заставил себя спросить: - Мне перестать? - Нет! - глухо вскрикнул Деон, стискивая пальцами его плечо, порываясь подняться, чтобы прижаться своим обнаженным телом к его, чтобы их единение оказалось, наконец, совершенным. - Нет, не прекращай... Следующие минуты слились для Иштефана в тягучее, томительное и единообразное нечто. Деон расслабился, позволяя взять себя в полной мере, только испустил протяжный вздох, когда член Иштефана скрылся в нем целиком. Иштефан же продолжал толкаться в него размеренно и осторожно, не желая причинять излишней боли, а Деон, в отличие от него, сдерживаться не мог: выгнулся и застонал, отвечая на очередное движение любовника, едва коснулся себя, явно неосознанно, пытаясь поймать последнюю крупицу наслаждения, нужную ему, чтобы достичь пика, и все его тело сжалось и сотряслось, переполненное новыми для него ощущениями. Иштефан оставил его - продолжение соития после этого могло стать для Деона мучительным, - лег рядом, прижавшись к нему вплотную, привычными движениями руки довел до удовлетворения и себя. Потом зажмурился, купаясь в их общем с Деоном тепле, дожидаясь, пока перестанут плыть перед глазами белые и красные звезды, пока можно будет рассеянно обнять Деона, такого же утомленного и расслабленного. - Понравилось? - Ага, - откликнулся Деон и в доказательство своих слов потерся влажным лбом о его плечо. - Это... правда хорошо. Только как завтра в седле ехать... Иштефан не смог сдержать смех. - Надо было думать об этом раньше, нам обоим. Впрочем, можешь отплатить мне той же монетой - в нашу следующую ночевку... - Обязательно, - с готовностью ответил Деон и, судя по тому, как притихло и выровнялось его дыхание, почти тут же уснул, сморенный усталостью от бесконечно долгого дня. За окном опять припустил дождь: дороги могло развезти, путь грозил затянуться, но Иштефана это отнюдь не пугало. Он засыпал, в отличие от Деона, медленно, и чувствовал, уже переступая через неуловимую грань между сном и действительностью, как ощущение чужого тела в его руках размывается, сменяется другим, прямо противоположным - ощущением, будто он держит в руках металл, чужеродный, не нагревающийся от его пальцев, но напротив - посылающий волны хватающего за горло холода по всему его телу. Иштефан засыпал, не зная, что именно прижимает к себе, отказываясь кому-либо отдать, готовясь защищать ценою какой угодно, но знал он теперь иное: у силы, как у добра, зла, правды и справедливости - великое множество лиц. Одно из них только что открылось ему.