Алжир. Сборник рассказов.

Март 1962-го       Майор Анри Шарпантье поднялся утром с сильной головной болью. Всю вчерашнюю ночь он провел в компании алкогольных напитков и какой-то шлюхи из офицерского борделя. Сейчас его сильно волновало первое — он уже давно познал на собственном опыте, что местный дешевый алкоголь здесь — дерьмо. После него все прекрасно помнишь, да и голова раскалывается, словно по ней алжирцы прикладом молотили.       Просто так он, конечно, не стал бы напиваться. Дело в том, что все те ужасы войны, которые он видел собственными глазами, имели обыкновение сниться ему. Кошмары вроде расчлененки и тому подобная чертовщина не давала ему по ночам покоя. Недавно во снах стал являться погибший два года назад аджутан-шеф Патрик Курсель. Он прошел весь Индокитай, был опытным военным, но погиб, подорвавшись на мине прямо на глазах у Анри.       Привыкнуть к этому не получалось, избавиться — тем более. Чтобы хоть как-то отвлечься от этого, он стал напиваться. После обильных возлияний иной раз можно было вырубиться, никакие сны не снились. Только наутро появлялись другие проблемы — общее отвратительное состояние и жуткая головная боль. Анри стал раздражительным и однажды даже лично избил пленного алжирца до полусмерти, потому что тот слишком не желал выдавать своих "братьев". После этого он, конечно, сознался, и рота Шарпантье ликвидировала крупную банду повстанцев, за что он тогда получил звание майора. Анри стал противен самому себе, надеялся получить пулю и сгинуть в алжирских песках. Этого не происходило.       Поборов, наконец, собственное желание завалиться спать, он поднялся, умылся, побрился и надел униформу и попытался было начать писать письмо, но голова абсолютно не работала. Тогда Шарпантье вышел на улицу проветриться. Температура была вполне приемлимой — всего плюс двадцать. Он огляделся. Кругом были пески, по которым Анри ходит вот уже шесть лет, и конца и края не было видно его пребыванию здесь.       Шарпантье устал от войны и сам не знал, чего хотел. Он постоянно метался между двумя желаниями: наконец свалить отсюда или завершить начатое, полностью уничтожить повстанцев.       Однако и он, и такие же солдаты и офицеры, все чувствовали, что война приближается к концу. Еще в пятьдесят восьмом произошли значительные политические события, спровоцированные шедшей уже четыре года войной. В стране начался острый внутриполитический кризис — кандидатуру нового премьер-министра не могли утвердить несколько недель. Тринадцатого мая на этот пост был назначен Пьер Пфлимлен, который, по слухам, мог начать с повстанцами переговоры. Это оказалось последней каплей. Проходившая в тот день в Алжире демонстрация в память об убитых солдатах переросла в беспорядки. Был сформирован так называемый Комитет общественной безопасности, который возглавил генерал Рауль Салан. Он потребовал принять новую конституцию и сделать Шарля де Голля премьером. В случае отказа мятежные генералы планировали даже высадить в Париже парашютный десант.       Шарль де Голль, ставший в годы Второй мировой войны национальным героем Франции, на этот момент находился в политической тени. Ультраправые считали, что он не допустит сдачи Алжира и сможет вывести страну из кризиса. Четвертая республика пала. Первого июня де Голль вступил на пост премьер-министра. Сразу после этого он совершил поездку в Алжир, однако прекрасно понимал, что процесс деколонизации военным путем не прекратить.       Дипломатический фронт борьбы за независимость оставался успешным — Алжирская война обсуждалась мировым сообществом и подрывала международный престиж Франции. В сентябре 1958-го было создано Временное правительство Алжирской республики, которое было расположено, однако, в Тунисе. В остальном ФНО терпел неудачи. Повстанцы не смогли сорвать референдум по новой конституции, а попытка развернуть террористическую деятельность была пресечена. Группировки в Тунисе и Марокко не могли прорваться через границу и помочь отрядам в Алжире. Так же принудительное переселение французами жителей в «лагеря перегруппировки» не давало повстанцам рекрутировать новобранцев и получать продовольствие в выселенных районах. Осенью де Голль обнародовал пятилетний план экономического развития Алжира, так называемый «план Константины». Ультраправым было обещано крупное военное наступление на повстанцев.       Шестнадцатого сентября 1959 года Шарль де Голль выступил с речью, в которой признал право алжирцев на самоопределение. Ультраправых это привело в бешенство — они начали понимать, что ошиблись в своем выборе, приведя к власти человека, который может погубить Французский Алжир. В конце января 1960 произошло первое выступление против де Голля, когда группа студентов попыталась поднять мятеж в алжирской столице и начала сооружать баррикады. Однако из-за того, что армия поддержала правительство, бунт провалился. Эту попытку потом назвали «Неделей баррикад».       В 1960 война продолжалась, но уже менее интенсивно. Летом прошли первые переговоры между французами и Временным правительством Алжирской республики, которые закончились безрезультатно. Шарль де Голль в течение года сделал ряд заявления, подразумевавших возможность изменения статуса Алжира. Восьмого января 1961 года был проведен референдум по вопросу о судьбе алжирской проблемы. Большая честь участников опроса высказалась за предоставление Алжиру независимости. Ультраправые ответили на это очередным путчем, который начался двадцать первого апреля. Он был организован четырьмя генералами, за что и был прозван «Путчем генералов». Бунт провалился через несколько дней — уставшие от войны солдаты не поддержали своих начальников. После подавления мятежа несколько воинских частей и подразделений, участвовавших в путче, были расформированы. Девятый парашютный егерский полк в этот список не попадал.       Летом 1961 года активные боевые действия в Алжире практически завершились, продолжались лишь «бои местного значения». Ультраправые, убедившись, что де Голля просто так не остановить, прибегли к своему последнему козырю — терроризму. Появилась «Секретная вооруженная организация», ради сохранения Французского Алжира французы убивали своих же соотечественников. К концу февраля 1962 года группировка за девять месяцев существования провела около пяти тысяч покушений в Алжире и шестьсот пятьдесят семь во Франции. На де Голля было организовано более десяти покушений, окончившихся провалами. К тому же, эффект терактов оказался совсем иным, чем предполагалось — дело ультраправых окончательно было дискредитировано в глазах многих французов.       Весной 1961 года возобновились переговоры между французским правительством и ФНО, проходившие в городке Эвиан-ле-Бен. ***       Несмотря на то, что майор был занят делами военными, политические новости до него доходили. Он превосходно знал о том, что происходило дома, и в восторге не был, он понимал, что та Франция, из которой он уехал тогда, и нынешняя Франция — две совершенно разные страны. И его это волновало. Так же он не знал, что ждет его впереди. Что было достигнуто? Что было потеряно? Какая память будет о тех, кто погиб? Будут ли вообще помнить о всех этих деяниях? Они были написаны на камне или на песке?       «Что-то я опять начинаю философствовать», — печально улыбнулся Шарпантье, потерев ладонью лоб. Оглядевшись, он пошел к колодцу, чтобы напиться воды — вчера он действительно много принял, мучала сильнейшая жажда.       Возле колодца было несколько солдат и сержантов. Увидев офицера, подходившего к ним, они перестали разговаривать и расступились. — Господин майор, — сказал один из них, — разрешите обратиться? — Разрешаю, — устало ответил Анри, сбрасывая пустое ведро вниз. — Это правда, что нас скоро домой отправят? — Мне об этом не докладывали, — ответил Шарпантье, вытаскивая наполненное водой ведро из колодца. Он поднял его и начал пить прямо из ведра, торопливо, большими глотками. Вода тонкими струйками стекала по шее за ворот, проливалась из ведра на запыленные брюки и ботинки. — Слухами земля полнится, — с этими словами он поставил примерно наполовину полное ведро на край колодца. — Но ведь говорят, что война закончена. — Да… Говорят, — рассеянно сказал майор, отходя.       «Разве война закончена? — спросил сам у себя Анри. — Боюсь, что для меня она не закончится никогда». — Что-то не так с командиром, — подметил капрал, когда офицер отошел от колодца. — Эх ты, салага! — начал шутить над ним Шапу. — Ты сколько здесь? — Год, господин аджутан! — солдат вытянулся, отвечая старшему по званию. — Вот, а майор здесь с пятьдесят шестого. Безвылазно, — произнес Матье. — Понимаешь… То, что здесь сейчас — цветочки еще. То, что было три… даже два года назад, по сравнению с нынешней обстановкой — пикник. Считай, что ты на курорт сгонял. — Да, господин аджутан, я слышал об этом, — согласился капрал. — А война… Она меняет людей. Причем каждого по-разному, но очень страшно. Я помню его еще лейтенантом… Слушай, закурить есть? — Шапу вытащил сигарету из пачки и начал хлопать себя по карманам. — Я опять куда-то зажигалку задевал.       Капрал достал из кармана спички и дал Матье прикурить. *** — Говорят нам, что скоро все отсюда к черту свистнем, — Креспен выглядел невесело. — Потратили мы шесть лет совей жизни, а зачем? — Тебе еще повезло, — ответил Люка Клемент, — ты шесть лет потерял, а кто-то жизнь. Так что не зарекайся тут. — Зачем — хороший вопрос, — буркнул Фресон. — Очень мне, дьявол это все раздери, интересно, какая падла до этого довела. — Ты тут полегче с выражениями, — Клемент, понявший, на кого намекает друг, решил попридержать его. — А какой, к драным чертям, смысл? — продолжал Фресон. — Меня здесь не услышат. Что-то перестало нам везти. Боши нас отымели, вьеты отымели, теперь еще алжирцы вместе с правительством нас имеют! — Мир — большая куча дерьма, — флегматично заметил Клемент. — Пора бы уже привыкнуть. — Привыкнуть?! А может…       Договорить Кристиану не дал выстрел, прозвучавший в одной из палаток. Встревоженные солдаты немедленно бросились туда. Находившийся недалеко Анри побежал за ними.       Картина была крайне нелицеприятной — в палатке не было никого, кроме Салмана Лааши. Он лежал на боку, левая рука была вытянута вдоль тела, правая, сжимавшая старый револьвер, откинута вбок, в голове красовалось входное отверстие от пули, седые волосы на виске были забрызганы кровью.       Парашютисты долго не могли произнести ни слова. Сняв кепки, они молча стояли над трупом человека, который стал им родным за все эти годы. — Эх, ну зачем это нужно было делать? — наконец выдавил из себя Шарпантье. — А давайте на тот свет смотаемся и у него спросим, — мрачно пошутил Креспен.       Тяжело вздохнув, парашютисты вытащили тело алжирца из палатки и накрыли его солдатским одеялом. Этот человек был как минимум достоен нормальных похорон.       Внезапно к Анри подбежал солдат и сообщил: — У сержант-шефа Дюбуа к вам срочные новости.       Затем он убежал. Ругнувшись, майор в подавленном состоянии отправился к радисту. — Получен приказ — сворачиваться, — сообщил Николя. Лицо его горело радостью, но, как только он увидел командира, вся веселость мгновенно пропала. — Войне конец, — прибавил он уже тише. — В Эвиане подписаны соглашения… — Это правда? — переспросил Анри упавшим голосом. — Да. Так точно…       Шарпантье пошатнулся, вышел из палатки радиста и побрел туда, куда глядели глаза. «Это конец, — сверлило в мозгу. — Конец, конец, конец. За что мы сражались? За что наши ребята погибали здесь? За что мы проливали кровь и терпели боль?».       Анри был полностью разбит, подавлен, уничтожен. Куча вопросов роилась в голове, но на них всех был всего один ответ — «Бессмыслица». Все это, все эти шесть лет он просто про***л. Иначе и сказать нельзя.       Именно в этот момент Шарпантье понял, почему Салман застрелился. Он не хотел услышать официально, что все пошло самым паршивым образом, что все не имело никакого смысла изначально.       Анри огляделся. Вокруг не было ни единой души. Рука его потянулась к потрепаной временем брезентовой кобуре, в которой лежал старый, служивший ему верой и правдой все эти годы пистолет. Оружие оказалось в руке, и Шарпантье улыбнулся, как душевнобольной. Он передернул затвор и приставил дуло пистолета к виску. Палец лег на спуск. Анри в последний раз, как он думал, взглянул на пески и видневшиеся вдали горы. Он уже готов был выстрелить, поставить окончательную точку. Какой смысл ему был жить? Его предала собственная страна, за которую он проливал кровь. Страна, за которую он отправлял на смерть своих подчиненных, и это давило сильнее всего.       Вдруг рука, сжимавшая оружие, опустилась. Острое желание жить захлестнуло сердце этого поломанного, но все же не сломанного до конца человека. — А вот хрен вам, — процедил сквозь зубы Шарпантье. — Не дождетесь! Я вам еще покажу, кому и когда помирать!