Аленький цветочек

— Как вы целуетесь? — вопрос невинный, полный наивности и забавным для Пак Чимина отсутствием этики. — Это больно? — Почему ты думаешь, что это больно? Джиён с широко распахнутыми глазами, в которых плескалась характерная для неё детская любознательность, наблюдала за тем, как господин Пак, сидя в кресле напротив, продолжал следить за ней своим алым, с долей лукавости и некой теплоты взглядом. — У вас же длинные зубы. Вдруг поранят губы вашей женщины? — девчушка размышляла, ждала ответ и искренне не понимала, почему приютивший её месяц назад господин смеялся громко, откидывая голову назад и сжимая ручки кресла. Он не отвечал ребёнку, продолжал широко улыбаться, а затем мотать головой, будто показывая, что такие вопросы останутся лишь вопросами. — Вырастешь — проверишь, Джиён. А проверить она жаждала, как и вырасти поскорее и понять, почему же господин Пак не разрешал ей называть себя отцом, чьей заменой когда-то он для неё стал, почему баловал дорогими подарками и не позволял чересчур фамильярно общаться со слугами, постоянно указывая на подаренный статус госпожи, почему он не приводил женщину в своё поместье, но продолжал расчёсывать каждый вечер её волосы, стоя возле зеркала и рассказывая ей о далеких краях и сказочных замках. Господин Пак был для Джиён другом, который, все так же продолжая искренне смеяться, выводил её на улицу, отказавшись от сопровождения слуг, и играл в снежки, показывая, как строить снеговиков и ангелочков, на которых же смотрел потом с усмешкой, тихо приговаривая: «Плохо берегут». А девочка никогда не придавала значения подобным словам. В силу возраста увлекалась только играми, дразнилась и не хотела слушаться, когда господин хватал её, быстро убегающую от мужских рук, за воротник плаща, с нахмуренными бровями и серьёзными алыми глазами немо ругал, крепко завязывая её шапку, от которой она вечно пыталась избавиться. В такие моменты часто слышалась другая фраза, но ребенок упорно не вникал в её смысл, продолжая капризничать и упрямиться, только бы не слушать господина. — Не уберегли они, так уберегу я, Джиён, — Пак Чимин всегда целовал девичий лоб, а после, буквально через секунду, сразу отрывался, носом потянувшись к чёрному небу и вдохнув как можно больше морозного воздуха. — Ты мне ещё нужна. Джиён же росла, но мучалась беспощадным любопытством, желанием узнать, когда же она, наконец, пригодиться, когда же поймёт и проверит все обещанное господином. Ведь шансов разузнать что-либо он не давал, строго говорил прекратить, когда вопросы непрекращающимся потоком сыпались на плечи уставшего мужчины, а затем убегала в глубокой обиде в свою комнату, в которую Пак Чимин все равно приходил точно в девять вечера, чтобы расплести девичьи косы и пожелать доброй ночи. — Я хочу на улицу, господин, — Джиён сидела на стуле напротив своего зеркала, в отражении которого следила за тем, как её опекун вот уже две минуты не мог провести расчёской по уже распущенным волосам. Он молчал, сосредоточенно смотрел на локоны, словно намереваясь окрасить их в ярко-красный, в тон собственным глазам, цвет. Девушка видела, господин мыслями будто был совершенно в другом месте. Там, например, где всегда случались сказки и волшебством пропитанные истории, о которых мужчина ей рассказывал по вечерам. Только вот взгляд у опекуна был стеклянным, совсем не воодушевленным, застывшим. Потому юная госпожа нетерпеливо немного наклонилась вперед, волосами выскальзывая из чужих ладоней, позволяя мужчине, хоть и с большим трудом, но все же быстро прийти в себя и вникнуть в суть её слов. — Ты была сегодня на улице, для грядущей прогулки уже поздно, — Джиён тихо ойкнула, когда господин потянул её за волосы обратно на себя, однако он, едва заметив это, тут же отпустил их и посмотрел через зеркальное отражение в девичье лицо темнеющим, уже совсем бардовым взглядом. — Я про другую улицу. Ту, где ходят люди. Позвольте мне отправиться со слугами на ярмарку. Они сказали, что скоро будет городской праздник. Девушка вновь подняла глаза к лицу господина. Однако сразу осознала — зря. Потому что вмиг стало страшно, в один момент дыхание стало тяжелым, а сердце чересчур быстрым, когда она, только заметив его рассерженный взгляд, обратила внимание на непривычно сильно оттесняющие губы клыки. — Я запрещаю. — Почему?! — Джиён, скажи мне, у тебя давно идёт кровь? — неожиданный вопрос заставил девушку замереть, а после ощутить горящий румянец смущения на щеках, ведь служанка всегда приговаривала о том, что кровь у женщины видеть никто не должен, а слова господина вмиг заставили её подумать об используемой вате, которая могла протечь. — Почти год, господин. Пак Чимин тогда молча и излишне резко откинул длинные волосы на девичьи плечи, быстро выбежал из комнаты, зло рыча под нос себе о том, что голодным пред ребёнком боле не явится и как сильно накажет сердобольных слуг за их молчание. Джиён впервые по-настоящему испугалась мужчину, потому что строгость его, которую она наблюдала всю свою жизнь, была любящей и заботливой, она не нагоняла страх, только детские обиды, но впервые услышанное рычание вновь заставляло её чувствовать себя совсем глупышкой, трусливой девочкой, которая не смогла ни вымолить разрешение на прогулку на карнавал, ни понять вновь подкинутые хозяином мысли. Вопросов на утро стало в разы больше, едва ли девушка проснулась от поглаживания сухой, много поведавшей руки старой служанки, которая трепетнее всех заботилась о единственном и чересчур непоседливом ребёнке в этом поместье. Она плакала и Джиён топила в новой волне непонимания и желании привычно покапризничать, сделать какую-то глупость, рассмешить женщину так, чтобы она успокоилась, посмотрела на беззаботное дитя с лёгким укором и некой снисходительностью. — Господин узнал о том, что госпожа повзрослела, — девушка, чуть приподнявшись на подушках, одной рукой потянулась к служанке, но та лишь опустила голову вниз, давая понять, что трогать ее не нужно. — Что случилось в этом страшного? — Приказал готовить госпожу к венчанию. Не уберёг Бог бедную девочку, не уберегли ее верные слуги.