Аленький цветочек

— Госпожа, вам не велено расслабляться. Держите спину прямой! — На мне корсет, как же можно с ним расслабить спину? Уроки танцев у Джиён проходили рано утром каждые два дня. Это было бы интересно, возможно даже, она бы полюбила занятия и сама бы быстрее к ним поспевала, если бы её, ещё совсем сонную, так резко не выдергивали из постели. Если бы не тянули с наглой настойчивостью ещё совсем новенькие служанки к утреннему туалету и не приводили в порядок внешний вид так, что двигаться становилось сложно, дышать — почти невозможно, а волос из-за грубого гребня на голове убывало в разы больше, чем обычно, что скрывалось за объёмом накрученных кудрей и заколок, когда-то подаренных Пак Чимином. «Для пробуждения духа. Чтобы кровь разогнать по телу и вас обогреть» — монотонно повторяла учительница, закатывая глаза и явно копируя слова господина, который за последние два месяца совсем переменил своё отношение к девушке. Сам назначал уроки, не спросив её желаний. Он не отсылал учителей, если они были слишком жестки с ней, и не позволял поварам добавлять слишком много сахара в ёе рацион, даже если девичьи слёзы у них ложились тяжелым камнем на сердце. И Джиён почти спокойно всё переживала. Кусала губы и молча слушалась господина, не смея много возражать и перечить. Однако простить ему учительницу танцев было сложно. Она являла собой настоящую строгость и — девушка знала, что за подобные мысли её бы наказала главная служанка — высокомерие. Смотрела орлицей, пытаясь найти изъян в любом её движении, и ругала за него сильно, заставляя слёзы глотать и терпеть, как щиплет в носу. Она говорила юной госпоже грудью сильнее прижиматься к партнеру — бледному пареньку с пустыми глазами и отсутствующим даром речи, а потом голосом, будто с сильным ударом отражающимся от стен залы, кричала Ёнку, чтобы не смел так крепко к себе прислонять тонкое тело. — Зачем мне танцы, если вы не устраиваете балы, господин? — иногда природное любопытство подталкивало нарушить правила этикета, пренебречь поставленными самим Пак Чимином условиями и первой заговорить за трапезой — единственным их совместным обедом. Джиён нечасто позволяла себе подобное поведение, за которое господин никогда не ругал — лишь алыми глазами отрывался от бокала с темно-красным вином, молча окидывая её строгим взглядом и, вздохнув, все же отвечал на вопросы. — Мне сложно позволить себе подобные мысли, но... Вы собираетесь взять меня с собой на праздник в иное поместье? — Нет. Джиён вмиг замолкала. Надеждам не давали стать явью, а девушке — испытать чуточку больше: ровно как и в своих снах, показаться гостям в красивом платье, подружиться с другими леди и растопить сердце одного из молчаливых, но очень привлекательных юношей. Которые глаза свои яркие, наверняка насыщенно красного цвета не отрывали бы от неё, улыбались и смеялись бы над историями, услышанными от слуг, и танцевали бы ночь напролёт, в легком вине позабыв о нормах этикета. Категоричность господина, однако, губила даже самые маленькие ростки свободных желаний и надежд. Не давала много витать в облаках, заставляя задирать голову, нахмуренно и очень нагло смотреть в мужское, отчего-то совсем молодое уже столько лет лицо, постоянно опуская глаза к пухлым губам, потому что тяжёлый взгляд выдержать трудно, а ослушаться вбитый в голову на то запрет — намного сложнее. Джиён искренне уважала своего опекуна, прислушивалась к его советам и все так же позволяла холодной зимой на совместных прогулках завязывать такую ненавистную шапку. Уже не было ярых сопротивлений, она не мотала головой, а лишь вздрагивала каждый раз, когда мужские пальцы — единственные не облачённые во всем поместье в перчатки — случайно дотрагивались до нежной кожи. Отношения между графом и его подопечной словно бы оставались прежними, однако девушка все равно чувствовала, как всё становилось совершенно иным. Потому что поцелуй в лоб для Джиён нес собой уже далеко не милый поступок, он дарил волну мужского и такого прекрасного аромата спелых персиков и вишни, который она вдыхала тайком, желая прижаться сильнее к господину и полностью пропитаться запахом. Потому что расплетать и расчесывать её опекун заходил теперь редко, а любимая служанка на то лишь излишне громко и облегченно вздыхала, вновь поглаживая любимую девчушку по волосам, до которых не дотронулся минувшим вечером сам господин. Потому что за руку Пак Чимин начал брать слишком нежно, целовать ободранные из-за неудачного падения в пышной юбке костяшки — слишком мокро, а смотреть на едва приподнятую из-за корсета грудь — слишком открыто. И Джиён относилась ко всему спокойно, прекрасно осознавала, что господин о ней, как и прежде, заботился и сильно дорожил. Он оберегал её от хамоватых послов важных персон из других домов, рукой их сильнее положенного отталкивая в сторону от испуганной девушки. Покупал самые дорогие лекарства, едва ли она умудрялась подхватить легкую простуду, и каждый вечер слушал, сидя с улыбкой на своём излюбленном кресле в библиотеке, рассказы о её снах. Однако все забывалось мгновенно. Чувства негодования, обиды и злости верно приходили на смену всякому уважению, когда юной госпоже в ответ упорно отмалчивались, скрывая правду, и относились как маленькому дитю в её-то почти минувшие семнадцать лет! — Для чего тогда занятия, ежели смысла в них не находится? — девушка отложила приборы в сторону, по-глупому бесстрашно и громко задала вопрос, смотря только на отвернувшегося к окну господина и чувствуя немое напряжение и испуг стоящих позади слуг. — Ты готовишься к венчанию, Джиён. — Когда оно будет и с кем? Вы два месяца меня мучаете, заставляете нервничать и переживать. Запретили слугам говорить об этом, намеренно держа меня в полном неведении! — девушка чувствовала, как с каждым сказанным словом её голос едва ли не срывался на дрожь. Непозволительно было так разговаривать с господином, который проявлял невероятное терпение и великодушие, никак не реагировал на её ужасное поведение и не наказывал за него. — Зачем вы так со мной? — Всему своё время, Джиён. Господин молча встал из-за стола и направился на выход из залы, оставив девушку одну и даже не взглянув на поклонившихся ему слуг. Укол вины и резкое осознание того, что он не захотел боле находится с ней в одной комнате, что она его довела и пробудила желание быстрее покинуть её общество, неприятным чувством ощутился где-то в груди. Но госпожа не хотела показывать слугам свои слабости, слёзы обиды и злости на саму себя, потому лишь с гордо поднятой головой встала и направилась в сторону, где сидел до того Пак Чимин. Джиён было ужасно интересно, почему же днём господин никогда ничего не ел, пил только темно-красное вино и выглядел сытым. Она не понимала, что такого питательного в том напитке, хотела попробовать и осознать, потому протянула руку к уже полупустому бокалу. Однако сразу же резко вздрогнула, едва ли почувствовала, как запястье перехватил старый слуга, остановив её движение. Девушка взглянула на него, а он помотал головой, явно показывая, что так вести себя — совсем не подобает для воспитанных леди. Потому Джиён лишь в смущении и искреннем согласии кивнула и направилась из залы в свои покои.