The Last Chance

Джеймс Мориарти любил порядок. Его рабочий стол был девственно чист, но в запертом ящике хранился кожаный блокнот - личный бестиарий, где на новых страницах теперь расцветало имя Джона Ватсона. Каждая встреча фиксировалась с хирургической точностью. «Объект проявляет классический синдром спасателя, граничащий с мазохизмом», - вывел Мориарти каллиграфическим почерком. «Джон Ватсон не просто эмпат; он - губка, впитывающая грехи окружающих, чтобы иметь повод казнить себя за них». Ниже шла строка: «Гарри и Клара. Такая обыденная история, что даже скучно». Джим знал истинное положение вещей: Гарри давно переросла свои травмы. Она встретила Клару, прошла терапию и признала, что её алкоголизм был её выбором, а не следствием отсутствия брата. Она стала успешной женщиной. Но для его исследования было важно другое. «Объект законсервировал образ сестры в состоянии беспомощного ребенка. Он нуждается в её слабости. Если бы у меня была цель привести жизнь Джона в порядок, я бы посоветовал ему принять её помощь. Но порядок в жизни Джона - это последнее, что мне нужно». -Твои сны - это твой диалог с бессознательным. Что тебе снится, Джон? - голос Мориарти прозвучал мягко, прерывая затянувшуюся паузу в кабинете. Джон пошевелился в кресле, чувствуя, как воротник рубашки становится тесным. - Ленивая психотерапия, доктор. Сны по Фрейду - лишь вместилище порока и иррационального. Мориарти чуть наклонил голову набок. - Интересно, что ты вспомнил именно об этой интерпретации. Юнг представлял бессознательное как кладовую мудрости. Но тебе ближе Фрейд? Хочешь думать о своих способностях как о пороке, а не о мудрости? - Предпочитаю думать о них как о возможности, а не обязательстве, - отрезал Ватсон. - Возможность… - эхом отозвался Джим. - А о чем ты думаешь как об обязательстве? Какие у тебя есть обязательства? Перед обществом, государством, семьей. Ты упоминал, что у тебя есть сестра. Какие у тебя обязательства перед ней? Джон сжал подлокотники так, что побелели костяшки пальцев. Образ Гарри с бутылкой дешевого вина всплыл перед глазами с пугающей четкостью. Он снова видел в ней ребенка, которого нужно спасти, и снова пил свою вину за то, что когда-то сбежал в армию. Мориарти поднялся и подошел к полке, где стояла керамическая чаша, испещренная золотыми прожилками. - Раны делают нас не только крепче, Джон, но и ценнее. Вам известно, что почти семьдесят процентов взрослых сталкивались с травмой, а ПТСР развивается только у двадцати? Джон кивнул. Это была сухая статистика. - Страдания перестают быть страданиями в тот момент, когда становится ясен их смысл, - мягко произнес Мориарти. - Ваше чувство вины... оно предотвращает человеческое общество от распада. Не бойтесь его. Смерть всегда пахнет плохо, именно поэтому Джим накануне послал Эбигейл Хоббс огромный букет лилий. И сейчас он наслаждался тем, как легкий привкус этих цветов исходит от кожи доктора Ватсона, подчеркивая его близость к гибели.

***

Джон вошел в гостиную тихо, почти на цыпочках, но его внутренний радар уже зашкаливал. Воздух в комнате казался наэлектризованным. Шерлок сидел, откинув голову на спинку кресла, его длинные пальцы впились в подлокотники так сильно, что кожа на костяшках натянулась до белизны. - Шерлок? - голос Джона прозвучал непривычно хрипло. Холмс не ответил. Он был не здесь. Он блуждал в чертогах разума, разогнанных до сверхсветовых скоростей искусственным стимулятором. Джон подошел ближе, его рука профессиональным, заученным жестом потянулась к запястью друга, чтобы измерить пульс. Ему нужно было удостовериться, что сердце гения еще справляется с нагрузкой. Но стоило его пальцам коснуться холодной кожи, как Шерлок дернулся. Это было резкое, почти конвульсивное движение. - Не смей, Джон! - голос Шерлока был похож на скрежет металла по стеклу. Он распахнул глаза, и Ватсон содрогнулся: в этом взгляде не было ни капли узнавания, только холодная ярость и раздражение. - Твое сердце, оно колотится как сумасшедшее, - Джон попытался сохранить спокойствие, хотя внутри него уже закипала привычная смесь жалости и гнева. - Ты же обещал. Мы работаем над делом «Сорокопута», тебе нужен ясный ум, а не... - Мне нужен результат! - Шерлок вскочил, едва не опрокинув столик. - Твоя сентиментальность, Джон, она как плесень. Ты пытаешься «лечить» меня, потому что не можешь вылечить себя. Ты жаждешь быть нужным, жаждешь этой жалкой роли спасателя. Шерлок сделал шаг вперед, нависая над Джоном. Его дыхание было прерывистым. - Иди тренируйся на Гарриет. Она - твой уровень. Она слабая, предсказуемая и катится на дно. А я - нет. Я инструмент. А инструменты не нуждаются в сочувствии. Джон замер. Удар под дых был бы менее болезненным. Эмпатия, которая обычно помогала ему понимать преступников, сейчас обернулась против него: он чувствовал отвращение Шерлока к собственной «человечности» так отчетливо, будто это было его собственное чувство. - Ясно, - коротко бросил Джон. Он не стал спорить. Он развернулся и вышел, стараясь не хлопать дверью. На улице его ждал лондонский туман, но он казался чище, чем воздух в квартире 221Б. Ватсон сунул руки в карманы куртки. Пальцы наткнулись на мобильный телефон. В списке контактов имя сестры стояло рядом с именем доктора Мориарти. Джон пошел к метро. Ему казалось, что если он прямо сейчас не найдет кого-то, кому он действительно нужен, его собственная личность просто рассыплется на куски, как та чашка Кинцуги, о которой так любил рассуждать его психиатр. Джон шел по Риджент-стрит, чувствуя, как внутри него все еще вибрирует ледяной голос Шерлока. Ему нужно было «заземлиться», найти подтверждение тому, что он - не просто «инструмент». Он шел к Гарри, заранее готовя слова утешения, представляя, как будет выслушивать её жалобы на жизнь и помогать ей справляться с очередным похмельем. Это была его броня. Его смысл. Но когда он подошел к кафе, где Гарри обычно проводила время с Кларой, он замер. Сквозь чистое стекло витрины он увидел их. Гарри сидела у окна, и она выглядела... вызывающе здоровой. На ней был новый шерстяной свитер, волосы были аккуратно уложены, а лицо - свежим, без привычных мешков под глазами. Она не пила виски из фляжки, спрятанной под столом. Перед ней стоял высокий стакан с латте и тарелка с десертом. Клара что-то рассказывала, активно жестикулируя, и Гарри вдруг рассмеялась. Это был искренний, открытый смех взрослого, уверенного в себе человека. Джон почувствовал странный, почти физический толчок в груди. Это не была радость. Это была острая, колючая обида. «Она винила меня в том, что спилась», - пронеслось у него в голове. - «Она кричала, что я бросил её. А теперь она просто... в порядке?» Он смотрел на неё и видел не сестру, а доказательство собственной ненужности. Если Гарри больше не была «ребенком, которого нужно спасать», то кем был он? Просто ветераном с дрожащими руками и галлюцинациями? В памяти всплыли строчки из блокнота Мориарти, который он, конечно, не видел, но идеи которого уже начали прорастать в его сознании: «Прими её помощь, Джон. Признай, что она может что-то дать тебе». Гарри в кафе обернулась к двери, будто почувствовав взгляд. Джон инстинктивно отступил в тень колонны. Принять её помощь? Признать, что она сильнее его? Это значило бы окончательно признать свое поражение. Он не вошел. Он развернулся и пошагал прочь, в сторону более темных улиц. Гарри и Клара остались там, в круге теплого света, а Джон Ватсон снова выбрал холод. Джон сидел в кресле, чувствуя себя так, словно его выпотрошили и набили старыми, пыльными газетами. Лилии в вазе на столе Мориарти казались неестественно белыми, почти светящимися. Их запах обволакивал, вызывая легкое головокружение. - Ты выглядишь... разочарованным, Джон, - голос Мориарти был тихим, вкрадчивым. Он не сидел за столом, а медленно расхаживал по кабинету, словно хищник, изучающий раненое животное. Джон горько усмехнулся, не открывая глаз. - Оказывается, мир прекрасно обходится без моей опеки. Моя «мудрость», о которой вы говорили, Юнг... всё это бесполезно. Мориарти остановился у полки и взял керамическую чашу, испещренную золотыми прожилками. Он поднес её к свету, любуясь игрой бликов. - Раны делают нас не только крепче, Джон, но и ценнее. Вы знакомы с техникой Кинцуги? Разбитую чашку склеивают золотым лаком, подчеркивая её изъяны. Она становится дороже новой. Он подошел к Джону вплотную, заставляя того поднять голову. - Шерлок Холмс видит в вас осколки, которые мешают его механизму. Гарриет видит в вас старую травму, которую она переросла. Но я... - Джим наклонился к самому уху доктора, так близко, что Джон почувствовал его холодное дыхание, - я вижу золото в ваших трещинах. Ваше чувство вины - это не груз, Джон. Это то, что удерживает этот жалкий мир от распада. Страдания перестают быть страданиями в тот момент, когда у них появляется смысл. Вы - эта чаша. И я - единственный, кто знает истинную цену этого золота. Джон смотрел на чашу в руках Мориарти, и ему казалось, что он видит собственную душу - разбитую, но магическим образом удерживаемую вместе этим вкрадчивым голосом. В этот момент барьеры рухнули. Ему нужно было признаться в чем-то темном, чтобы оправдать это «золото» внутри себя. - Я сбил кошку… - прошептал он, и это признание прозвучало как выстрел в тишине. - По дороге сюда. Темная улица, она выскочила под колеса. Было столько крови, Джим. Я... я не смог просто уехать. Но я не знал, куда идти. Шерлок бы высмеял мою неосторожность. Гарри бы просто не поняла. Она теперь слишком... нормальная для такого. Мориарти положил ладонь на плечо Джона. Тяжелое, горячее давление, которое ощущалось как якорь в бушующем океане. - И что ты сделал, Джон? Ватсон сглотнул, чувствуя, как липкий страх отступает. Здесь его не будут судить. Здесь кровь - это просто часть искусства. - Я позвонил тебе. Мориарти улыбнулся - медленно, торжествующе. В его блокноте сегодня появится запись о том, что Джон Ватсон официально перестал принадлежать системе правосудия или морали. Он теперь принадлежал тому, кто принял его грех как должное. - Ты сделал правильно, Джон. Ты всегда можешь мне позвонить. Джим отошел к столу и коротким, властным жестом закрыл свой блокнот. Ловушка захлопнулась с тихим щелчком золотого замка. *** Он не вломился в дом. Вломиться - это грубо, примитивно; лом, плечо, треск щепы. Мориарти предпочитал искусство. Проникнуть так, чтобы само пространство не заметило вторжения, чтобы молекулы воздуха не всколыхнулись в протесте. Джим аккуратно вставил ключ в замочную скважину, повернул его с едва слышным щелчком и вошел внутрь. Дом Джона Ватсона встретил его тишиной и запахом старой пыли, которую не мог выветрить даже лондонский сквозняк. Джим медленно пошел по комнатам. Порядок здесь был хирургическим, почти болезненным. Однотонные футболки, носки и белье были сложены в ящиках стопками - край к краю. Книги выстроены по ранжиру. И лишь одна деталь выбивалась из этого пресного совершенства: кружка в раковине с кофейными разводами по дну. Этот крошечный хаос говорил Мориарти больше, чем все досье МИ-6. Хозяину здесь было одиноко, но удобно. На стенах не было фотографий. Лишь пустые гвозди, как шрамы на обоях, отмечали места, где они когда-то висели. Память оказалась злее времени; Джон предпочел полностью обезличить свое жилище, чем ежедневно сталкиваться взглядом с чужим, до обидного родным лицом. «Ты как кошка, Джон, - подумал Мориарти, проводя пальцем по пустой рамке на полке. - Ты не боишься боли или одиночества. Но унижение... О, унижение собственного достоинства ранит тебя глубже любого ножа». Джим поднялся в спальню. Кровать была заправлена по-военному безупречно. Мориарти сел на край, чувствуя натяжение покрывала. Именно здесь капитан Джон Ватсон встречался со своими демонами. И даже ночник на тумбочке, свет которого Джон никогда не выключал, не спасал его от этих встреч. Детские страхи всегда оказывались сильнее взрослой логики. Он открыл ящик тумбочки. Ноутбук, запасная обойма, пачка больничных выписок и старый детский фотоальбом. Никакого хлама. Только то, что Джон считал самым ценным. Семья. Абсолютных ценностей не существует, но для Джона семья была тем якорем, который теперь тянул его на дно. И чем сильнее она его разочаровывала, тем глубже вгрызалась в душу обида. Джим провел ладонью по покрывалу, разглаживая складку, оставленную его весом, и вдруг заметил край серой ткани, торчащий из-под тумбочки. Он вытянул вещь и расправил её. Измятая светло-серая футболка, в которой Джон, видимо, спал сегодня утром. Мориарти прижал ткань к лицу. Тяжелый запах чужого пота и осевшего на волокнах ночного страха ударил в ноздри. Рот мгновенно наполнился слюной от этого пряного, солоноватого аромата. Джиму нестерпимо захотелось попробовать этот запах на вкус, лизнуть ткань, впитавшую молекулы Джона Ватсона. Он почувствовал, как член начинает давить на плотную ткань брюк. Мориарти положил ладонь поверх ширинки, сжал пальцы, но тут же одернул руку. Он не станет тратить время так бездарно. Не сейчас. Он сложил футболку аккуратным квадратом и убрал во внутренний карман пальто - ближе к сердцу. Обыск продолжался. Мориарти действовал как полная противоположность профессиональным ворам: предметы оставались на своих местах, одежда - складочка к складочке. Он ничего не упускал, смакуя каждую деталь, каждое открытие. Он мог позволить себе не спешить. Джим точно знал, что сегодня никто не вернется домой раньше срока. Он лично об этом позаботился. *** После совета Мориарти «восстановить связи» и очередной вспышки Шерлока, который в приступе скуки умчался «проветриться», оставив после себя лишь разгром в гостиной и запах химикатов, Джон наконец решился. Голос Гарри в трубке звучал непривычно - трезво, ровно, почти по-деловому. Они договорились встретиться в её обеденный перерыв в небольшом кафе в центре. Джон приехал туда взвинченным. Ссора с Холмсом всё ещё эхом отдавалась в ушах, и эта внутренняя дрожь не укрылась от Гарри. Она встретила его настороженно, почти агрессивно - старая привычка защищаться от брата, который всегда приходил, чтобы поучать или спасать. - Ты выглядишь паршиво, Джон, - вместо приветствия бросила она, изучая его лицо. Они говорили о продаже родительского дома. Джон признался, что больше не может там находиться. Ему чудились тени в углах, пустые гвозди на стенах, оставшиеся после его попыток «обезличить» прошлое, давили на него. Он задерживался в офисе до глубокой ночи, лишь бы не возвращаться в спальню, где даже ночник не спасал от демонов. - Я хочу перебраться ближе к людям. - У меня пустуют апартаменты, Джон. Мы с Кларой окончательно съехались, - Гарри произнесла это с легкой, почти застенчивой улыбкой, которая была ей совершенно не свойственна раньше. Джон замер с чашкой в руке. Новость о переезде была лишь верхушкой айсберга. Гарри выглядела... сияющей. В её глазах больше не было той мутной пелены вины и алкогольного самопожирания. - Вы съехались? Это... это быстро, - выдавил он, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. - Не так уж и быстро, если учитывать, сколько времени мы потратили на терапию и попытки простить друг друга. И себя. Гарри наклонилась вперед, понизив голос, и в её тоне проскользнула торжественность: - Мы не просто съехались, Джон. Мы готовимся взять ребенка. Проходим проверки, курсы... Клара настояла, и я... я поняла, что наконец-то готова быть кем-то большим, чем просто «проблемная сестра». Обеденный перерыв пролетел незаметно. Когда они вышли из кафе на залитую солнцем улицу, контраст между ними был разительным. Гарри выглядела воодушевленной, её шаг был легким, она словно сбросила старую кожу. Джон же чувствовал себя озадаченным, почти оглушенным. Он пришел сюда, чтобы спасать, но спасать было некого. Его «золотой билет» на право быть нужным аннулировали без его согласия. - Послушай, - Гарри обернулась уже у дверей своего офиса. - Приходи к нам на ужин в субботу. Клара будет рада, да и нам нужно привыкать к семейным посиделкам. Джон замялся. Мысль о том, чтобы весь вечер наблюдать за чужим счастьем в уютной квартире, пугала его. В памяти всплыл изможденный Грег Лестрейд, который в последние недели выглядел так, будто нес на плечах весь груз Скотленд-Ярда и неудачного брака в придачу. - Можно я возьму с собой друга? - спросил Джон, неожиданно для самого себя надеясь, что присутствие Грега сделает этот вечер менее личным. Он подумал, что разговор с Гарри - с той новой Гарри, которая прошла через ад зависимости и вышла с другой стороны - может направить Лестрейда в правильном направлении. Или, что было вероятнее, Джон просто искал еще одну «сломанную чашку», которую можно было бы попытаться склеить, пока его собственная жизнь превращалась в пыль под надзором Джеймса Мориарти. - Конечно, - улыбнулась Гарри. - Друзья брата - мои друзья. До субботы, Джон. Она ушла, а Джон остался стоять на тротуаре. Он чувствовал себя призраком. Мориарти был прав: Гарри больше не была ребенком. Но он забыл упомянуть, что для Джона это станет самым тяжелым испытанием из всех. Ватсон достал телефон и, не задумываясь, набрал номер психиатра. Ему нужно было название для того чувства, которое сейчас скребло его изнутри. *** - Видишь ли, Джон. Концепция любви существует, а значит она полезна, даже если не существует любви. Она существует, поскольку в ней есть потребность. У Джона кружится голова и плывет перед глазами. Мориарти наклоняется, прижимает его запястье к подлокотнику кресла, кружка падает, но Джон не слышит как она разбивается. Темнота из глаз напротив разрастается, разрастается по всей склере, разрастается за пределы, течет по лицу Мориарти, по медленно двигающимся губам, по подбородку. Джон пытается понять, что говорит ему Мориарти, но не может - он тонет в этой темноте, она поднимается до его щиколоток, коленей, груди, смыкается над его головой. Джон пытается пошевелить руками, но не чувствует пальцев, ничего не видит, и глухо, как из-под воды слышит мурлыкающее успокаивающее: - Все в порядке, Джон, все в порядке… Просто доверься мне… Джон чувствует как ледяное касание движется по обнаженной кожи груди, вниз по животу, за линию брюк, смыкается вокруг его вялого члена. Джон пытается возражать, но тяжелый неповоротливый язык не слушается, и получается только мычание. Джону становится резко влажно и горячо, цветные вспышки перед глазами складываются в улыбающегося Мориарти с пустыми глазницами, а член оказывается прижат к животу, сочащийся предъэкуляром в чужих пальцах. Джон чувствует движение, медленно вниз и резко вверх, и это оглушает, заставляет мышцы живота непроизвольно сокращаться и пытаться дергать бедрами. Джон может только гореть в плещущей тьме, тянущейся к нему из пустых глазниц, гореть в жестком касании к своему рту, в чужом дыхании, в чужом запахе. Темнота взрывается яркой вспышкой, и Джон распахивает глаза. Звуки наполняют сознание неожиданно резко, и ему требуется несколько секунд, чтобы сориентироваться. Гудки машин за окном. Он в кабинете Мориарти, и свет приглушен. Мягкий шелест. Мориарти сидит за рабочим столом, расслабленно откинувшись в кресле. В руках у него книга, Джон слышит тихий звук, с которым переворачиваются страницы. Ритмичная вибрация. Джон опускает руку, на ощупь находит в застегнутых чистых брюках телефон, достает странно дрожащей рукой, видит имя звонящего и спешно проводит пальцем по экрану. - Шерлок? - О, так твой психиатр тебя не убил. Джон рассеянно скользит взглядом по кабинету, пока не натыкается на темный внимательный взгляд, изогнутая тонкая бровь и едва заметная улыбка в уголках узкого рта. На последнем слове голос Джона падает на несколько октав, ему приходится откашляться, чтобы продолжить говорить. В горле слишком сухо. - Что? С чего ты вообще о таком подумал? - Лестрейд не может до тебя дозвониться. У нас новый труп. Пошевеливайся. Джон слышит короткие гудки, когда Шерлок сбрасывает вызов, медленно отнимает телефон от лица и смотрит на время - он провел у Мориарти почти три часа. - Ты задремал, Джон. Не беспокойся, ты - мой последний пациент на сегодня. Джон кивает, ищет взглядом кружку - он точно ставил ее рядом с собой, на подлокотник, но не может найти. Хмурится, трет горло и хрипло устало выдыхает: - Ты должен был меня разбудить. Мориарти закладывает пальцем страницу на которой он останавливается, чуть склоняет голову к плечу, продолжая улыбаться одними губами: - Тебе было необходимо поспать. Мне ты не мешал. Что тебе снилось? Джон быстро облизывает пересохшие губы, вспоминая движения чужой руки на его члене и такую же улыбку на лице напротив, и чувствует привкус соли и чего-то еще. Чего-то чужого. Касания кажутся такими реальными, что он до сих пор может чувствовать их на своем теле. - Не запомнил. Мориарти кивает, с этим застывшим выражением легкой насмешки и знания на лице. Мягко подсказывает, продолжая гипнотизировать взглядом Джона, растерянно смотрящего в заблокированный экран телефона. - Тебе нужно идти? Джон поднимается, неуверенно опираясь рукой на кресло. Рядом с кресло, с той стороны, где стояла его кружка, пол блестит, а на ковре - несколько влажных пятен. - Да. Новое дело.