The Last Chance

Майкрофт Холмс наблюдал за входом в отель из окна своего бронированного автомобиля. Машина скользила по городу с медитативным, успокаивающим шуршанием камня, как космический корабль у Кубрика, только не под аккомпанемент Иоганна Штрауса, а под тихий звук дождя. Он знал, что Лестрейд внутри. Он знал, что Грег чувствовал себя паршиво. Он был в том состоянии, когда последняя кружка была явно последней, но без нее все не имело бы смысла. Наконец, Майкрофт решился. Он поднялся по обшарпанной лестнице и постучал. Когда дверь открылась, Холмс-старший едва не поморщился. От него воняло как от помойки. — Вы совершенно не следите за своим здоровьем, Грегори, — холодно заметил Майкрофт, проходя внутрь и брезгливо огибая пустую бутылку. — А вы так следите за здоровьем, словно собираетесь реализовать себя на рынке органов, — огрызнулся Лестрейд, пытаясь сфокусировать взгляд. Его голос был хриплым, надтреснутым. Майкрофт положил на стол папку с делом оркестранта. — Трупы на улицах — плохо для экономики. А этот труп особенный. Моему брату нужна помощь, но он слишком занят саморазрушением и доктором Уотсоном. Эта дружба важна для них обоих. Привязанность тяжело им дается, так что они ценят то, что у них есть, хотя и скрывают это за оскорблениями. Майкрофт подошел к радиоприемнику. Из динамика вкрадчивые голоса лидеров политических партий своими вкрадчивыми речами предупреждали о предстоящем дискомфорте — голоса тех, кто никогда не пройдет ту боль, которую готовы причинить. Он выключил звук. — Вы не похожи на борца с преступностью, Грегори. — Говнюки как сорняки, — Лестрейд тяжело опустился на край кровати. — Их не выведешь. — Не важно, пьяны вы или нет, вы представитель полиции 24 часа в сутки! Вам это понятно? А сейчас, выпейте кофе. *** Апартаменты Клары встретили их стерильным уютом и запахом дорогой ванили. Это был мир, в котором не было места крови, пороху и ночным кошмарам. Джон чувствовал себя здесь водолазом, которого слишком быстро вытянули на поверхность: в ушах звенело, а легкие отказывались принимать этот чистый, мирный воздух. Гарри была на редкость агрессивна в своем гостеприимстве. Она металась между кухней и гостиной, поминутно поправляя салфетки и бокалы. В каждом её движении сквозило: «Смотри, Джон, я справляюсь. Я больше не твоя обуза». — Ты выглядишь паршиво, — бросила она брату, когда тот замер у комода, разглядывая брошюру для будущих родителей. — Ты не знаешь, как я выгляжу, когда болен, — тихо отозвался Джон, не оборачиваясь. Грег Лестрейд, пришедший вместе с ним, чувствовал себя не лучше. От него всё еще едва уловимо разило перегаром, который он пытался заглушить мятной жвачкой и дешевым одеколоном. Он сидел на диване, втиснувшись между декоративными подушками, и выглядел как человек, который по ошибке забрел на чужую свадьбу. Ужин начался в гнетущем молчании, прерываемом лишь звоном ножей о тарелки. Гарри и Клара воодушевленно рассказывали о планах на детскую комнату, о том, как они собираются перекрасить стены в пастельные тона. — Мы хотим пустить корни, — Клара накрыла ладонью руку Гарри. — Пора перестать бегать от прошлого. Джон, ты ведь тоже хочешь продать родительский дом? Гарри говорила, тебе там... неуютно. Джон сжал вилку так, что побелели костяшки. «Неуютно». Какое пресное, лживое слово. В том доме каждый скрип половицы шептал ему о его никчемности, а каждый пустой гвоздь на стене кричал о людях, которых он не смог спасти. — Там слишком много призраков, — выдавил он. — Я задерживаюсь на работе, потому что не хочу возвращаться туда, где даже свет ночника кажется... враждебным. В середине ужина произошел надлом. Клара, потянувшись за соусником, случайно задела бокал красного вина. Жидкость медленно, густо растеклась по белоснежной скатерти, впитываясь в волокна. Для всех это было просто пятно. Но для Джона, чей разум был отравлен «уроками» Мориарти, мир мгновенно изменил настройки. Красный цвет стал ослепляющим, тяжелым. Он увидел не вино — он увидел кровь той кошки на асфальте. Увидел разорванное горло Хоббса. Услышал хрип своего собственного ПТСР, который до этого момента сидел в углу, как притихший зверь. — Джон? — голос Гарри донесся словно сквозь слой ваты. — Джон, всё в порядке, это просто мерло. Ватсон медленно поднял глаза на сестру. Он видел её жалость. Видел, как она обменивается обеспокоенным взглядом с Кларой. И эта жалость ранила его сильнее, чем любая ссора с Шерлоком. Она была унизительной. Она подчеркивала его «поломанность». В голове вкрадчивым эхом прозвучали слова Джима: «Нормальность — это тюрьма для таких, как мы». — Я не могу, — Джон резко встал, отодвигая стул с оглушительным скрежетом. — Я... мне нужно выйти. Воздуха. — Джон, постой! — Грег тоже поднялся, но Ватсон уже шел к выходу, не оглядываясь. Он выскочил на балкон, игнорируя недоумение за столом. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Наоборот, он обнажил пустоту внутри. Джон достал телефон. Он посмотрел на список контактов. Шерлок — недоступен, вероятно, на дне очередного притона. Гарри — там, за стеклом, в своем новом, счастливом мире, где ему больше нет места как спасателю. Пальцы сами набрали номер Мориарти. — Они такие счастливые, Джим, — прошептал Джон в трубку, когда на том конце ответили после первого же гудка. — Они такие... нормальные. Это невыносимо. Я чувствую себя пустышкой. Я израсходовал всю любовь, что у меня была, на людей, которые в ней больше не нуждаются. На том конце воцарилась тишина, а затем раздался спокойный, почти ласковый голос Мориарти: — Конечно, Джон. Тебе не место среди декораций. Ты — искусство, а они — лишь зрители. Хочешь, я заберу тебя оттуда? Джон закрыл глаза, слушая дыхание человека, который единственный в этом городе не пытался его «починить», а лишь любовался его трещинами. Когда Мориарти сбросил вызов, Джон еще долго стоял на балконе, вдыхая копоть ночного Лондона. За его спиной, в теплой утробе квартиры, Гарри и Клара пытались спасти вечер, но их голоса звучали как шум помех на старой пленке. Джон вернулся в гостиную лишь для того, чтобы забрать куртку. — Куда ты, Джон? Мы еще не подали десерт, — Гарри стояла у стола, сжимая в руках салфетку, которой пыталась затереть пятно от вина. На скатерти остался розовый развод, похожий на старый шрам. — Мне нужно идти, — коротко бросил он, избегая встретиться с ней взглядом. — Ты снова к нему? К своему Холмсу? — в голосе Гарри прорезалась старая, злая интонация. — Он выжимает из тебя жизнь, а ты бежишь к нему по первому свисту. — Нет, Гарри. Не к нему. Грег Лестрейд поднялся следом, его движения были тяжелыми, неуклюжими. — Я подброшу тебя, Джон. Мне все равно в ту сторону. Они вышли вместе. На лестничной клетке пахло чистотой и новой жизнью — тошнотворно правильное сочетание. — Она права, ты выглядишь... неважно, — Грег застегнул пальто, стараясь не смотреть на Джона слишком пристально. — Этот ужин... Майкрофт прав, мы с тобой уже слишком старые для чудес. Но ты хотя бы пытайся держаться на плаву. — Я пытаюсь, Грег, — Джон остановился у выхода из подъезда. — Но иногда кажется, что вода — это единственное, что меня держит. Если я выберусь на сушу, я просто рассыплюсь. Грег хотел что-то ответить, предложить выпить или просто похлопать по плечу, но от Ватсона исходил такой холод, что рука инспектора замерла на полпути.

***

На следующее утро Скотленд-Ярд напоминал растревоженный улей. Лестрейд, пришедший злым и невыспавшимся после ночной прогулки по кладбищу, швырнул на стол результаты вскрытия. — Убитый — Артур Соммерс, первая скрипка оркестра, — голос Грега был сухим. — Смерть наступила от удушения струной. Но есть нюанс. — Нюанс? — Шерлок, который до этого сидел неподвижно, сложив руки домиком у лица, мгновенно ожил. — Посмотрите на его предплечья. Убийца сделал надрезы. Он хотел, чтобы кровь стекала по пальцам на струны. Это перформанс, Грегори. Музыка, написанная физиологией. Джон стоял чуть поодаль, вглядываясь в фотографии. Пальцы музыканта были обмотаны тонкой проволокой, фиксируя их в неестественном, сложном аккорде. — Шерлок, ты прав, — прошептал Джон. — Это не просто убийство. Это одержимость совершенством. Убийца считал, что Соммерс играет недостаточно хорошо. Он решил превратить его в инструмент, который не фальшивит. Шерлок резко повернулся к нему, его глаза сузились. — Ты стал делать успехи в дедукции, Джон. Или ты просто начал чувствовать так же, как он? Джон проигнорировал выпад. В его кармане завибрировал телефон. Короткое сообщение: «Чай остывает. Золото ждет своего мастера». — Я должен идти, — Джон направился к выходу. — Мы только начали, Джон! — крикнул Шерлок ему в спину. — Мы идем проверять поставщиков струн. Ты нужен мне для осмотра мастерской! — Иди сам, Шерлок. Ты ведь «инструмент». Тебе не нужен врач, чтобы найти кусок проволоки.

***

Кабинет Мориарти встретил его привычным полумраком. Сегодня Джим не расхаживал по комнате. Он сидел в своем кресле, и на коленях у него лежал тот самый серый кусок ткани, который он украл из дома Джона. Когда Ватсон вошел, Мориарти быстро убрал его в ящик, но запах — тот самый пряный аромат пота и страха — на мгновение заполнил пространство. — Ты пришел, — Джим улыбнулся. — Ужин был ужасен, не так ли? — Я чувствую себя пустышкой, — Джон опустился в кресло, закрыв лицо руками. — Гарри берет ребенка. Она счастлива. Шерлок находит удовольствие в трупах. А я... я застрял где-то посередине. — Ты не посередине, Джон. Ты над ними. — Мориарти подался вперед. — Ты — единственное живое существо в этом городе манекенов. Расскажи мне про кошку. Тебе всё еще снится её кровь? Или теперь она кажется тебе... правильной? Джон поднял глаза. В этом кабинете, под вкрадчивым взглядом Джима, мир перестал быть враждебным. Он стал понятным. — Мне кажется, — тихо произнес Джон, — что я больше не боюсь этой крови. Я боюсь того, что она — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. Мориарти довольно откинулся на спинку кресла. Одержимость достигла своей высшей точки. Осталось только натянуть струну до предела — и ждать, когда она лопнет.

***

Ночь на Бейкер-стрит была удушливой. Шерлок заперся в своей комнате, погрузившись в молчание, которое было громче крика. Джон же остался в гостиной, окруженный папками, которые Майкрофт передал Лестрейду. Телефон на столе завибрировал. — Где вы сейчас, Джон? — голос Мориарти в трубке звучал так отчетливо, будто он стоял за спиной. — В офисе, — соврал Джон, глядя на темное окно. Бейкер-стрит давно стала для него лишь рабочим пространством, лишенным домашнего тепла. — Остались за компанию? — в голосе Джима послышалась усмешка. — Нет, остальные уже ушли. Джон положил трубку и вернулся к делу Артура Соммерса. Листать страницы было физически больно. Перед глазами стояло лицо Сэмуэля Гринберга — человека, чью жизнь Соммерс методично уничтожил десять лет назад. — Ты не любишь смотреть в глаза, — прошептал Джон самому себе, вспоминая последнюю встречу с Гринбергом в архивах. Он тогда отвел взгляд. — Когда смотришь слишком долго, то слишком мало видишь. Джон понимал Гринберга. Убийство скрипача не было преступлением ради наживы; это была попытка вернуть себе голос. Гринберг превратил тело врага в инструмент. Жизнь имитирует искусство, и в этой симфонии смерти Джон видел пугающую логику. Он чувствовал, как злость разъедает изнутри, но понимал, что с годами мы становимся мягче — нет, не добрее, а просто пластичнее, податливее для чужой воли. Джон изучал карту Сохо. Он знал, что Гринберг скрывается в своей старой мастерской. В голове пульсировала мысль: чем многограннее природа человека, тем он интереснее и тем опаснее. И сейчас Гринберг был для него самым интересным человеком в Лондоне. Потому что он был зеркалом. Утром, когда первые серые лучи коснулись заваленного бумагами стола, на лестнице послышались шаги Шерлока. Холмс вошел, выглядя как призрак: бледный, с лихорадочным блеском в глазах. — У тебя больной вид, Джон, — бросил он, даже не глядя на друга. — Ты всю ночь копался в этом мусоре. Джон медленно поднялся. Колени хрустнули. — Я нашел его, Шерлок. Гринберг. Магазин струн. Шерлок наконец посмотрел на него. В его взгляде мелькнуло мимолетное удивление — Джон никогда раньше не действовал так решительно и... мрачно. — С чего такая уверенность? — Потому что я знаю, каково это — когда у тебя забирают всё, что ты любил, — Джон натянул куртку, чувствуя холод металла в кармане. — Едем.

***

Магазин Гринберга в Сохо был местом, где время задохнулось под слоем канифольной пыли. Здесь пахло сухим деревом, животными жилами и старой, застоявшейся обидой. Тусклый свет едва пробивался сквозь засиженные мухами окна, превращая развешанные на стенах связки струн в подобие высохших сухожилий. Мориарти вошел тихо. Колокольчик над дверью издал надтреснутый, фальшивый звук, словно извиняясь за свое присутствие. Сэмуэль Гринберг сидел за верстаком, его спина была сгорблена, как у человека, привыкшего нести на плечах непосильный груз. Он не обернулся. Его пальцы — изрезанные сталью, грубые и узловатые — методично наматывали тонкую проволоку на деревянную катушку. — Вы совершенно не следите за своим здоровьем, Сэмуэль, — голос Мориарти разрезал тишину, как скальпель. — Ваши руки... они созданы для того, чтобы извлекать божественные звуки, а не для этой черной работы. Гринберг замер. Он медленно повернул голову. Его лицо было бледным, испитым, а под глазами залегли тени, в которых можно было утонуть. — Кто вы? Полиция? — голос мастера был похож на скрежет ржавой пилы. — О, нет. Я представитель полиции 24 часа в сутки только в кошмарах тех, кто ценит закон выше красоты. Я здесь потому, что вы создали шедевр. Артур Соммерс... он никогда не звучал так чисто, как в тот момент, когда вы помогли ему замолчать. Мориарти прошелся вдоль прилавка, смахивая пыль с футляров. — Жизнь имитирует искусство, — продолжал Джим, не глядя на мастера. — Вы превратили посредственность в памятник. Вы взяли его никчемную плоть и натянули её на каркас вечности. Это было... поэтично. Гринберг сглотнул, его кадык судорожно дернулся. — Он украл мою жизнь. Он растоптал мои руки десять лет назад. Я просто... я просто хотел, чтобы он почувствовал то же самое. — И теперь она вышла наружу в виде золотых нитей, — Мориарти остановился напротив Гринберга. — Но скоро сюда придет Шерлок Холмс. Он не ценит музыку, Сэмуэль. Он видит только труп и нарушение параграфов. Для него вы — сорняк, который нужно вырвать. Джим достал из кармана визитку и положил её на верстак. Гладкий дорогой картон выглядел чужеродно среди грязи и опилок. — Шерлок будет здесь через сорок минут. Он найдет ваши следы, потому что он — ищейка. Но я предлагаю вам другое. Завтра вечером я жду вас на ужин. У меня есть превосходный скрипичный мастер, который оценит вашу технику. И у меня есть Джон... Джон Ватсон. Он тоже «пустышка», Сэмуэль. Ему будет полезно увидеть человека, который нашел в себе силы заполнить свою пустоту таким... радикальным способом. Гринберг посмотрел на визитку, затем на свои израненные руки. — Почему вы помогаете мне? — Потому что чем многограннее природа человека, тем он интереснее и тем опаснее. Вы — самый интересный инструмент в этом городе на сегодняшний день. Не дайте им сломать себя раньше времени. Мориарти улыбнулся — это была улыбка змеи, увидевшей кролика. — Уходите через черный ход. Оставьте им только запах вашей канифоли. Мы встретимся завтра. Я обещаю, этот ужин вы не забудете. Джим вышел из магазина так же бесшумно, как и вошел. А Сэмуэль Гринберг, помедлив секунду, смахнул визитку в карман и начал лихорадочно собирать свои инструменты. Его сердце колотилось в такт шагам Шерлока Холмса, который уже поворачивал за угол Сохо.

***

В лавке Гринберга пахло смертью еще до того, как там пролилась первая капля крови. Шерлок ворвался внутрь как вихрь, его пальто взметнулось, стряхивая пыль с забытых скрипок. Гринберг, зажатый между стеллажами, походил на загнанную крысу. В его руке тускло блестел резак для кожи — инструмент, созданный для того, чтобы вскрывать жилы. — Твое искусство закончилось, Сэмуэль! — выплюнул Шерлок. Его голос вибрировал от предвкушения триумфа. Гринберг взвыл. Это был не человеческий крик, а скрежет перетянутой струны перед тем, как она лопнет. Он бросился вперед. Шерлок, привыкший к логике движений, не ожидал такой слепой, животной ярости. Резак шел по дуге, целясь в сонную артерию детектива. Джон срезал угол. Его тело, помнившее траншеи Кандагара лучше, чем уют Бейкер-стрит, выбросило его наперерез. Лезвие вошло в предплечье Ватсона с влажным, чавкающим звуком. Ткань куртки сдалась мгновенно. Сталь вспорола мышцу, скрежетнув по кости. Джон не вскрикнул — он выдохнул, коротко и рвано. Кровь, густая и горячая, толчками хлынула на опилки, мгновенно превращая их в липкую кашицу. Гринберг замер на секунду, глядя на то, что он сделал. В его глазах Джон увидел не ненависть, а отражение собственной пустоты. Ватсон смотрел, как его собственная кровь впитывается в дерево верстака, и внезапно почувствовал пугающее умиротворение. Это была правда. Самая честная вещь в этом здании. — Джон! — Шерлок на мгновение запнулся, глядя на развороченную руку друга, но азарт погони пересилил. Гринберг уже вылетел в окно заднего двора. — Зажми рану! Не смей отключаться! Холмс исчез, оставив за собой лишь запах озона и хлопок двери. Джон сполз по стене. Его зрачки расширились, впитывая полумрак лавки. Фельдшер, вбежавший следом за констеблями, начал накладывать жгут, но Джон почти не чувствовал боли. Он чувствовал освобождение. Шерлок вылетел из черного входа лавки в сырой лабиринт переулков Сохо. Его легкие горели, а в ушах всё еще стоял влажный звук вспарываемой плоти Джона. Он оттолкнул это воспоминание в самый дальний угол Чертогов Разума. Сейчас Джон был переменной, мешающей уравнению. Сейчас был только след. Гринберг бежал неуклюже. На кирпичной кладке оставались мазки — рваные, неровные, как будто их наносил пьяный художник. Шерлок видел их даже в тени: темно-бордовые пятна на сером камне. — Тупик, — выдохнул Шерлок, сворачивая в узкий проход за пабом. Кровавый след оборвался внезапно. У мусорных баков валялась окровавленная тряпка — Гринберг обмотал руку. Дальше — ничего. Шерлок замер, его ноздри трепетали. Запах эля, гнилой рыбы, дешевого табака... и едва уловимый, почти призрачный аромат канифоли. Он метался по переулкам два часа. Его пальто пропиталось лондонским туманом, превратившись в тяжелый панцирь. Шерлок анализировал каждый окурок, каждый след протектора, но Гринберг словно растворился в лондонском смоге. Это было невозможно. Человек в состоянии аффекта, с окровавленным резаком, не мог стать невидимым. «Если ты не видишь решения, значит, ты смотришь не на ту задачу», — всплыл в голове голос Майкрофта. Шерлок остановился посреди оживленной улицы. Люди обходили его, ворча и толкаясь. Он выглядел безумцем: бледный, с диким взглядом, в ботинках, испачканных в крови друга и опилках лавки. Он потерял его. Впервые за долгое время след не просто остыл — он был стерт кем-то более искусным.

***

Прошло три часа. Шерлок сидел на ступенях закрытого театра, глядя на свои дрожащие пальцы. В голове крутился один и тот же момент: лезвие входит в руку Джона. Почему Ватсон не защитился? Он же ветеран, он должен был перехватить руку. Он словно... подставился. Телефон в кармане завибрировал, заставив Шерлока вздрогнуть. На экране светилось: «ЛЕСТРЕЙД». — Шерлок? — голос Грега был странным. В нем не было привычного раздражения или азарта. Только тяжелая, свинцовая усталость и что-то похожее на страх. — Я его потерял, Грег. Он использовал какой-то транспорт или... — Забудь, — перебил его Лестрейд. — Он нашелся. — Где? Я выезжаю. — На Харли-стрит. В кабинете доктора Мориарти. Шерлок, Гринберг мертв. Холмс почувствовал, как внутри всё обвалилось. — Как мертв? — Мориарти говорит — самооборона. Ублюдок ворвался к нему с тем самым резаком. Шерлок... там повсюду кровь. И Джон уже там. Он... он не дает криминалистам подойти к Мориарти. Приезжай. Здесь происходит что-то очень хреновое. Шерлок сбросил вызов. Он не стал ловить такси — он побежал. Харли-стрит встретила его синим мерцанием полицейских мигалок. Этот свет резал глаза, превращая улицу в декорацию к дурному сну. Шерлок взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Воздух в подъезде был пропитан ароматом лилий — тем самым, что он чувствовал в кабинете психиатра. Но теперь к нему примешивался тяжелый, медный запах свежей бойни. Он распахнул дверь. Когда Шерлок вломился в кабинет Мориарти, он ожидал увидеть борьбу. Но увидел тишину. Гринберг лежал у камина. Его голова была запрокинута под неестественным углом, а из разрезанного горла всё еще выходили пузырьки воздуха вместе с последними толчками крови. Смерть была аккуратной. Профессиональной. Мориарти сидел в кресле напротив. Его белоснежная рубашка была забрызгана мелкими, как пыль, каплями — «брызги отлета», понял Шерлок. Лицо Джима было бледным, руки дрожали, но в глазах светилось холодное, абсолютное спокойствие хищника, который только что пообедал. — Он ворвался... он был безумен... — голос Мориарти был хриплым. В Шерлоке - ни грамма сочувствия или жалости, только остро-колкое недоверие. Мориарти сначала классифицирует его как психопата, но затем делает поправку на высокофункционального социопата. Мориарти придает лицу выражение растерянности, чуть выпячивает нижнюю губу и с добавляет в голос дрожь. В конце концов, он здесь жертва и пострадавшая сторона. Он определенно может и должен быть в шоке. - Вы стояли у двери. А он у стола, правильно? Вы не слышали как он вошел? Не увидели его от дверей? Сомнительно. Я сразу заметил вас, вид из коридор открывается отличный. Джон делает полшага в сторону, загораживая собой Мориарти от опасно проницательного взгляда Холмса. - Шерлок. Мориарти из-за плеча доктора Ватсона может видеть, как недовольно кривится некрасивое бледное вытянутое лицо Холмса. - И он упал на статуэтку. Как иронично. Мориарти опускает взгляд, прикрывает слишком блестящие интересом темные глаза густыми ресницами, проводит ладонями по своим ногам, разглаживая ткань брюк. Позволяет своему голосу подняться на октаву вверх, сводит брови, демонстрируя все признаки злости. Ведь такой должна быть реакция законопослушного гражданина на попытку обвинения в убийстве. - Я не понимаю. - Как так получилось? В нем меньше 80 килограмм веса и еще столько же злости, а в вас… 50? Чуть больше? Вы не выглядите человеком, способным толкнуть так, чтобы кто-то его комплекции упал. - Шерлок хватит. Тут нечего расследовать. - Ты ему веришь? Просто счастливое стечение обстоятельств, что мистер Мориарти выжил, не так ли? Почти что волшебным образом. - Покинь комнату. - И с чего это он отправился к своему психиатру после нападения на двух сотрудников полиции? - Это переходит допустимые границы. Уходите. Тишина в кабинете после ухода Шерлока и полиции стала почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, перемешиваясь с тяжелым металлическим запахом, исходящим от тела Гринберга. Мориарти сидел неподвижно, глядя на пятна крови на своих манжетах с таким видом, будто это были несмываемые клейма. Джон тяжело дышал. Боль в руке стала тупой и ноющей, но гораздо сильнее его жгла совесть. Он посмотрел на Джима — на этого утонченного, глубокого человека, чьи руки теперь были осквернены грубым убийством. — Я затянул вас в мой мир. Простите, — голос Джона надломился. Он смотрел на труп у камина и видел в нем не только преступника, но и символ того хаоса, который он, Джон Ватсон, вечно тащит за собой. Мориарти медленно поднял голову. Его взгляд был затуманен, словно он всё еще пребывал в шоке от пережитого, но в глубине зрачков мерцало нечто иное — темное, торжествующее удовлетворение. — Мне приятно, что я не один, — мягко ответил Джим. Он произнес это так, будто это «сопричастие к насилию» было высшим даром, который Джон мог ему преподнести. Будто кровь на его рубашке была не грязью, а связью, которую нельзя разорвать. Джон опустил голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда и благодарности. — И простите за... Шерлока, — выдохнул он, вспоминая, как Холмс только что метался по этой комнате, обвиняя жертву в хладнокровном расчете. — Его поведение... его слова... — Ваш друг кажется мне… — Мориарти запнулся, словно подбирая наиболее мягкий термин для безумия, свидетелем которого он стал. — Параноидальным? — Джон горько усмехнулся. Он чувствовал, что паранойя Шерлока — это еще один шрам, который он заставил Джима пережить. — Маниакальным, — поправил его Мориарти, и в его голосе прозвучала пугающая уверенность. — Он одержим структурой, Джон. Он так боится непредсказуемости человеческой боли, что готов превратить вашу трагедию в математическую задачу. Он не видит, что вы ранены. Он видит только... теорию. Джим встал и сделал шаг к Джону. Его окровавленные пальцы на мгновение коснулись здоровой руки Ватсона — короткое, почти интимное соприкосновение. Джон профессионально осторожно касается подбородка Мориарти, поворачивает его голову, рассматривая гематому на скуле и тонкую линию лопнувшей кожи на переносице. Мориарти прикрывает глаза и откидывается назад в мнимой слабости, заставляя доктора наклониться ближе, опереться о подлокотник кресла, на котором расположился психиатр. Джон уходит, а фантомный теплый след его пальцев остается. Мориарти расплывается в довольной сдержанной улыбке. *** час назад. Мориарти забавно округляет глаза и взмахивает руками. Пиджак забирается и собирается на его плечах. От удивления мужчина останавливается. Не единое движение психиатра не выдает страха. Выдавать нечего. Джеймс широко улыбается, делает несколько плавных шагов вперед, опершись ладонями о стол и широко расставив пальцы и неестественно высоким неправильно детским голоском произносит: - У меня большие глаза, чтобы лучше тебя видеть! У меня огромные лапы, чтобы схватить тебя! У меня все большое, и я собираюсь тебе это показать! - голос мужчины резко изменился, упал на несколько тонов, и он мягко протянул, жадно всматриваясь в глаза преступника по другую сторону стола, - Сказал большой серый волк! Мориарти растягивает тонкие губы в улыбке и мягко покачивается на месте, поддавшись вперед, перенося свой вес на руки, почти интимно шепчет, - У меня для тебя сюрприз. Ответила Красная Шапочка. Преступник по другую сторону стола дергается в сторону, машет рукой, задев поверхность стола кончиком лезвия, и падает на пол. Джеймс выпрямляется, продолжая улыбаться. Обходит стол и садится на цыпочки рядом с еще живым телом. От проломленного черепа клиническая смерть наступает мгновенно, но вот с биологической придется подождать еще минут пять. - Такой вот у меня для тебя сюрприз, мой дорогой серый волк. Джеймс поднимает взгляд и чуть хмурится, изучая край тяжелой бронзовой Немизиды, теперь перепачканной кровью, несколькими темными волосками и частичками мозгового вещества. Затем выпрямляется, поправляет рукава пиджака, разглаживает складки ткани на животе. Цокает языком, проводит пальцем по неровной царапине поверх лакированного красного дерева. - Вам стоило быть внимательнее, мистер Моран. Вы испортили стол. А теперь, ударьте меня. Аккуратнее с лицом. У меня завтра ужин.