Слеза русалки

*

      Сынмин с трудом просыпается. Он бездумно втыкает в спинку дивана, неуверенный, что у них дома был такой плед. Стоп.       Голова как по щелчку пальца наполняется событиями вчерашнего дня. Вот на подлокотнике висит плащ его отца. Но почему он сам лежит один? Сынмин подскакивает с дивана, на ходу натягивая свитер, и обегает всю квартиру в поисках Хёнджина, открывая двери во все комнаты, но его нет нигде. Да, Сынмин знает, что Хван должен уйти, но вечером. Он обещал ему подарить целый день, не мог же Хёнджин просто уйти? Может, вышел в магазин? Точно! Он же вчера сказал, что холодильник пуст, вот и пошёл в ближайший маркет, а Сынмин себе уже накрутил.       Когда Сынмин возвращается в гостиную, на столике его ждёт маленькая бархатная шкатулка и сложенный вдвое лист бумаги, которые он не заметил поначалу. Первым делом он берёт в руки шкатулку и рассматривает со всех сторон. Вчера её точно не было, если Хёнджин оставил её здесь, то она точно полагается Сынмину. Внутри на мягкой подушечке лежит крупная жемчужина с розовым отливом. Сынмин оседает на диван и хватает листок, оказавшийся запиской.       «Вчера твой отец назвал меня сильным, но сейчас я пишу это и понимаю, насколько же трус. Я не готов смотреть тебе в глаза и прощаться, когда ты проснёшься, поэтому позорно сбегаю, оставив записку.       Обычно, когда русалки плачут, их жемчуг перламутровый. Но он также может быть чёрным, если это слёзы горя, и розовым, если это слёзы счастья. Несмотря на предстоящее расставание, я не могу горевать. Сколько ни думаю, понимаю, что счастлив быть влюблённым в тебя. Я хотел бы столько тебе сказать, не представляешь. Минни, ты удивительный. В тебе столько сторон, и я люблю каждую. Пожалуйста, научись принимать себя со всеми недостатками. Ты постоянно себя ограничиваешь и винишь за каждую ошибку, но в этом состоит жизнь. Все мы ошибаемся, и это делает нас нами. Если ты полюбишь себя неидеального с правом на ошибку, то значит, моё пребывание в твоей жизни не было пустым.       Пожалуйста, будь счастлив, не жалей ни о чём и не вини себя в произошедшем. Это свело нас вместе, это наша история, и я ни за что не забуду её. Я не жалею о произошедшем. Разве что немного о том, что мы так мало провели времени вместе, потратив его на обиды и страхи друг перед другом. Кажется, человеческий век такой долгий, но только упустив что-то, мы понимаем цену времени. Не теряй больше ни дня.       Позаботься о Ками.       Твой Джинни.»       Сынмин отбрасывает записку в сторону и сползает по дивану на пол. Ему больше не перед кем прятать свои эмоции, Сынмин плачет навзрыд, долго и громко. До охрипшего голоса, опухших глаз и тяжести в голове. Почему всё так? Неужели он не заслуживает быть счастливым? Неужели он недостаточно наказан за свою ошибку, и теперь должен лишиться самого дорогого?       Сынмин ещё какое-то время остаётся на полу. Если честно, ему совсем не хочется собирать себя во что-то целое и идти куда-то, но Хёнджин просит его быть счастливым. Сынмин не представляет, как, но он постарается. Как жаль, что он не сможет отправить ответное письмо Хёнджину и сказать в ответ, что чувствует. Хёнджин прав, они потратили впустую столько времени…       Сынмин забирает с собой и жемчужину, и записку, и ключи от Хёнджиновой квартиры. Он будет сюда иногда приходить хотя бы первое время. Дома его встречает встревоженная мама, которая с вечера не могла дозвониться до сына. Увидев, в каком состоянии пришёл Сынмин, она сразу забывает, как была зла минуту назад.       — Дорогой, расскажи, что случилось.       — Прости, мам, я тебе столько врал…       И Сынмин рассказывает всё от самого начала и до конца, не утаивая ничего, разве что некоторые подробности вчерашней ночи, которые бедная женщина бы точно не выдержала. Не забывает и про отца, после чего они плачут уже вместе, хотя Сынмину казалось, он всё слёзы выплакал ещё утром.       — Любовь, она такая, Минни, — всхлипывает госпожа Ким. — Она может делать больно, но мы должны подниматься, слышишь? Как бы сильно мы ни были влюблены, любовь не стоит того, чтобы сдаваться.       — Да, я понимаю, мам. Всё понимаю. Скажи, а ты всё ещё любишь?       Госпожа Ким надломленно улыбается.       — Люблю. Но тебя я люблю больше. Если ты по-настоящему любишь человека, ты должен уметь его отпустить, если ваши пути разошлись. Привяжи мы их к себе, были ли мы до сих пор счастливы? Нет, Минни. Мы бы страдали. Так тоже больно, но терпимо. Ты у меня умный мальчик, ты поймёшь.

*

      Сынмин умный мальчик, но до сих пор не понимает. Все вокруг считают его сильным, думают, что он может справиться с чем угодно, но Сынмин, откровенно говоря, не вывозит.       Он рассказывает всё Феликсу и Кристоферу. Те его поддерживают. Феликс позволяет ему приходить каждый раз, когда становится слишком тяжело, и лежать с ним в постели в обнимку, пока один из них не уснёт. Прикосновения делают Сынмину легче, он и в колледже почти не отлипает от Феликса, тот и не против.       Чонин и Феликс возобновляют общение. Они иногда выбираются куда-то втроём. Чонин смирился со своим новым цветом волос и отказывается носить шапки даже в холодную погоду, за что, конечно же, получает от Минхо. Чонин нравится Сынмину, Ким думает, что со временем они станут довольно близкими.       Чанбин, насколько Сынмину известно, теперь работает инструктором в тире. Про Джисона новостей пока нет, кроме тех, что он выписался из больницы через три недели. Его хотели задержать на подольше, но тот сказал, что ни за что на свете не останется в этом кошмаре ещё хоть на одну ночь. Они один раз собирались всемером в кафе и впервые по-настоящему отметили свою победу. Сынмин чувствовал лишь пустоту, смотря на свободное восьмое кресло, которые парни специально оставили, и ушёл через час. Но он был правда рад всех их видеть.       — Тебе всё так же больно? — интересуется Феликс, лёжа с Сынмином на одной кровати и держа его за руки.       — Всё так же, — вздыхает Сынмин. Прошёл месяц с их расставания, Сынмин чувствует только нарастающую тоску, но никак не облегчение. Наверное, месяц — это слишком мало, но сколько времени должно пройти? Год? Десять?       — Прости, что предложил тебе эту идею с зельем…       — Опять? — Сынмин сжимает ладони Феликса в своих ощутимее. — Ликси, мы об этом говорили. Никто ни о чём не жалеет и ни за что не извиняется, помнишь?       — Да, но не так просто избавиться от этого чувства! Разве ты перестал жалеть о том, что приворожил Джинни? — Сынмин молчит. — Ну вот. Просто… я не знаю, как сказать…       — Что?       — Просто когда ты сказал, что влюблён в него, я в это время чувствовал то же самое к другому человеку и даже сам думал о привороте. Я не хотел, чтобы ты испытывал это чувство.       — Ликси? — Сынмин резко принимает сидячее положение и поднимает за собой Феликса, который прячет наполненные слезами глаза. — Так ты был влюблён? А сейчас? Что ты чувствуешь сейчас?       — И сейчас люблю… — шепчет Феликс.       — Я знаю этого человека?       — Ммм… наверное?       — Феликс, ты не умеешь врать. Так значит, знаю. Он наш одногруппник?       — Что? Фу, почему из всех вариантов ты выбрал именно их?       — Ну… не знаю? Дай подсказку. Это хотя бы девушка или парень?       — Парень… — Феликс смущается и закусывает губу. Он столько лет хранил это в себе, неловко кому-то рассказывать о своих чувствах. Сынмин вот-вот догадается, кто этот человек, да и у него не так много вариантов. Феликсу кажется, что Сынмин — единственный, кто его может понять, поэтому он пробует открыться.       — Ох, парень… Может, Чанбин?       — Ты смеёшься надо мной? — Феликс толкает Сынмина, и тот падает на кровать, гадко хихикая. Кажется, он научился этому у Минхо. Сынмин решил перебрать всевозможные варианты или что? Или уже догадался и специально называет неверные, чтобы заставить Феликса признаться?       — Эй, это не так легко! Скажи что-нибудь ещё. Как давно он тебе нравится?       — Ну… лет пять? Или шесть… я не помню точно, когда наша дружба переросла в это.       — Пять лет?! — ошарашенно выдыхает Сынмин. Он за полгода успел измучиться, за пять или шесть лет он бы, наверное, сошёл с ума. — Подожди, так это Чан? Серьёзно?       — Тш! — Феликс закрывает ему рот рукой. — Ну да, это Крис, доволен?       — Боже, бедный… — Сынмин обнимает Феликса. — Почему ты ему не признаешься? Будешь дальше себя изводить?       — Для него я всего лишь ребёнок, — грустно усмехается Феликс. — Я ему не нравлюсь так, как мне хотелось бы нравиться.       — Знаешь, мне тоже когда-то казалось, что такой как я не может нравится Хёнджину. Так что не попробуешь, не узнаешь, верно?       — Легко сказать. А если он скажет, что не любит меня? Или вообще попросит больше не нести такой ерунды? Для него всё, что я говорю, ерунда и шуточки, как у клоуна. Вот надо было полюбить такого остолопа!       — Ликси…       Феликс хочет сказать Сынмину, что не нужно его перебивать и что он его не понимает, но не сразу понимает, что его зовёт не Сынмин. Они оба смотрят на застывшего в дверном проёме Кристофера как олени в свете фар. Сынмин первым вскакивает и огибает Бана.       — Я… эм… я домой поеду, — Сынмин за спиной Кристофера делает Феликсу жест у уха а-ля «на созвоне» и убегает. Предатель.       — Эм… — побледневший Феликс поднимается на дрожащие ноги. — Прежде чем я начну оправдываться, как много ты слышал?       — Сынмин громко сказал моё имя, мне показалось, вы меня звали… так что всё после этого.       — Крис, прости пожалуйста! Я понимаю, что тебе это не нужно, так что забудь. Это пройдёт, да, просто пройдёт. Мне очень жаль, что ты это услышал!       Кристофер прерывает Феликса поцелуем в щёку. Ли резко замолкает, уставившись на Бана, но тот лишь ласково улыбается, поглаживая ладонью заалевшую щёку.       — Какой же ты глупый, Ликси. Даже глупее меня. Хотя нет, я тот ещё, как ты выразился… остолоп?       Сынмин, обувающийся на пороге, бессовестно громко хихикает.       — Ой…       — Иногда мне кажется, что ты мне нравишься не так, как должен. Но я постоянно гоню эти мысли, уверяя себя, что мы друг другу как братья, и я должен быть твоей поддержкой, в конце концов, я отвечаю перед твоими родителями…       — Подожди-подожди, что ты сказал? Я тебе… — Феликс вглядывается в глаза Кристофера, выискивая в них малейший намёк на шутку. Бан смотрит на него как на редчайшее сокровище.       — Ты так хочешь услышать это ещё раз? — дразнит его Кристофер. — Да, ты мне нравишься.       Феликс громко вскрикивает и подпрыгивает, сияя улыбкой во все тридцать два. Кристофер рад, что между ними наконец пропало это сквозящее недопонимание. Феликс притягивает его за ворот и крепко целует в губы. Кристоферу приходится опереться вытянутой рукой о стену позади младшего, чтобы не упасть. Феликс, конечно, кружит ему голову и сносит с ног, но хотелось бы, чтобы эти фразы оставались в метафорическом значении. Кристоферу не остаётся и шанса на отступление, но он и не сопротивляется, сдаваясь в плен Феликса. На самом деле, он сдался уже давно.       Феликс отрывается от него также резко, как и притянул, и выбегает в коридор. Кристофер не успевает за ним, как Ли уже босиком, прихватив обувь, в подъезде запихивает бедного Сынмина в ещё открывающийся лифт и кричит старшему что-то про срочные дела. Кристофер смеётся, но отпускает его. Чертёнок. Феликс ещё вернётся, а значит, у них будет время поговорить (и не только).

*

      Два месяца.       Легче не становится. Сынмин всё чаще приходит на пляж и просто стоит, оперевшись на ограждение, смотрит в море. Нет, он не мечтает, что из воды к нему выйдет Хёнджин или где-нибудь мелькнёт серебряный хвост. Просто море успокаивает, потому что ассоциируется с Хёнджином. А ещё Хван пахнет им, и Сынмин чертовски соскучился по этому запаху. Он вдыхает полной грудью, мечтая сохранить этот запах как можно дольше.       Сынмин часто плачет. Если бы его слёзы превращались в жемчуг, то он мог бы осыпать им все дороги, по которым ходит. Но у него есть одна единственная, которую он хранит у сердца. Чонин сделал из неё небольшую подвеску, которую Сынмин носит, не снимая.       Даже сейчас он сжимает жемчужину через свитер, сдерживая слёзы.       Внезапно его со спины обнимают чьи-то руки. Сынмин пугается, но они кажутся до боли знакомыми. Наверное, он бредит. Или сошёл с ума. Или всё вместе. На плечо опускается тяжесть.       — Я говорил тебе не тратить времени, но ты упорно продолжаешь приходить сюда, — шепчет он на ухо, и Сынмин разворачивается, прижимаясь к груди. Даже если это сон или бред, Сынмин пустит слабину и позволит себе забыться.       — Я уже простился с тобой, — Сынмин сцепляет за его спиной пальцы в замок и прижимается крепко-крепко, будто Хёнджин может вновь уйти. — Так ты разве не ушел? Почему? Ты же сам говорил, что это опасно для тебя, и… оу.       Сынмин отстраняется, чтобы посмотреть Хёнджину в глаза, и зависает. Лицо Хвана обрамляют отросшие высветленные волосы. Так непривычно, но вместе с этим так завораживающе красиво.       — Скажем так, я искал.       — Что?

*

      — Тебе не занимать смелости и упорства… Хёнджин, верно?       — Да, Ваше Высочество.       Хёнджин опускается на колени, уткнувшись лбом в пол. Его никто не принуждал к этому, сказав лишь склонить колено, но он считает, что чем учтивее и покорнее будет, тем большей милости добьётся. По крайней мере, в русалочьей иерархии устроено именно так.       — Мы ушли достаточно далеко, но ты нашёл нас. Чего же ты хочешь? — Тэхён опирается щекой на кулак. Склоненный перед ним русал… он как никто другой знает о гордости этого морского народа… занятно.       — Ваше Высочество… эльфы один из самых древних народов. Вы почти единственные, кто чтит все традиции предков и наверняка вам известна древняя магия. Прошу, позвольте мне остаться на суше, запечатайте мою сущность. Простите меня за такую наглость, ведь я не могу дать вам ничего взамен, но…       Тэхён подходит к Хёнджину и опускается перед ним на одно колено, удивив всех присутствующих.       — Поднимись, — коротко командует Тэхён, и Хёнджин отрывается от земли, ровняясь с королём, но не смея смотреть в глаза. Впрочем, и это Тэхён позволяет ему сделать, мягко поворачивая его голову. — Ты действительно любишь моего сына?       — Больше, чем кого-либо, — не задумываясь отвечает Хёнджин.       Тэхён улыбается, довольный ответом.       — Тогда выполни то, что никогда не удастся мне. Сделай его счастливым.       Тэхён касается губами его лба. Хёнджин чувствует накапливающееся внутри тепло, которое вскоре начинает жечь и становится невыносимым. Хван вскрикивает и теряет сознание.

*

      — Мои родители ушли в море, но мы договорились, что если я в течение двух месяцев не смогу наложить на себя запечатывающее заклятие, то последую за ними.       — И ты же нашёл? — Сынмин ещё крепче впивается в Хёнджина. А вдруг у него сегодня истекает срок, и он решил ещё раз попрощаться перед уходом?       — Да, Минни. Я остаюсь.       Сынмин облегчённо выдыхает.       — А… это? — Ким накручивает на палец высветленную прядь.       — А, так. Давно хотелось попробовать что-нибудь сделать с волосами. Решил подчеркнуть начало новой жизни, так сказать.       — Я так рад. Думал уже, что никогда тебя больше не увижу.       — Все истории имеют право на хороший конец, — улыбается Хёнджин. — Чем наша хуже?       — Расскажи кому-нибудь нашу историю, кто не участвовал в ней — не поверят.       — А ты не рассказывай, — игриво подмигивает Хёнджин.       Сынмин смущается и утыкается носом в шею Хёнджина. Его кожа больше не пахнет морем, но обычный запах Хвана не менее приятный. Главное, что он сам здесь, и надолго.       — И ещё, Минни…       — М? — Сынмин прикрывает глаза. Ему так уютно в чужих объятиях, что он почти дремлет.       — Я простил тебя.