Магнолия

Каждый знак сродни произведению искусства; это именной знак человека, которому он дан от рождения. Он есть и у меня, на левой лодыжке, как и у всех. Но… это ли сейчас важно, когда на моем лице расцвела огромная магнолия? Нет… не могу смотреть и при этом не могу оторвать глаз: безумно красиво и безумно глупо — влюбиться в того, кто только ради этого и стал общаться с тобой, заключив пари с друзьями-стервятниками. Тот, кто, казалось бы, понимает тебя лучше остальных и кого также хорошо понимаешь ты; тот, кто стал настоящим другом с одной лишь оговоркой — проклятая сделка была заключена и разменной монетой в ней стал ты. И ведь обещал же не влюбляться, говорил себе это каждый раз при взгляде на широкую улыбку, думая, что удастся побыть друзьями чуточку больше… пытался и прервать общение: был молчалив и замкнут, даже враждебен, а у Эна получилось снести барьеры, перевернуть мой мир и сделать себя его эпицентром. Жить. А есть ли смысл теперь, когда существование сосредоточилось на том, кто высмеет и заберет выигрыш? По-бе-ди-тель. От слова «беда». Не хочу его видеть, слышать, думать о нём. Мать вернётся в шесть, отец в семь, сегодня пятница, последний учебный день в четверти, на отсутствие его на уборке никто не обратит внимания. Соседи на работе, но бабушки встречаются и на улице. Делать им нечего… Хочу дышать, не могу сидеть в квартире, нельзя и в школу. Взять машину, загодя подаренную родителями по случаю получения прав в прошлом месяце и уехать. Куда? В никуда! Хотя есть все же куда. Тетя. Олеся, надо к ней. Она поймет, поддержит и поможет отойти от края пропасти, у которой сейчас оказался. Тихо и ласково, отведет, сбережет, сохранит. Как в детстве, когда влюбился и из-за метки была выставлен на посмешище на Дне рождении той, кого взлелеял. Ну вот, стало легче. Продолжим курс терапии. Как три месяца назад, когда унизительно завалил экзамен на права подчистую, будто и не маялся с этим несколько месяцев; как полтора года назад, когда только перевёлся в школу, что называется «покруче», и поругался с шайкой задир, читай «лидерами школы». Опять стало худо. Но уже за рулем. Вздохнуть, завести машину, нажать на газ. Быстрее уехать. * * * — Не подскажешь, где 312 кабинет, — спросил высокий брюнет в проходе на третьем этаже. — М, кажется, номера кабинетов я помнил только первые недели обучения здесь, — неловко промямлил я. — Но попробовать найти помогу. — Что ж, Колумб, попробуем открыть Америку? — весело улыбнулся тот. — Для тебя Америку, а для меня — старую добрую Индию, — выдержав паузу, прыснули оба. — Я Эн, а ты? — Ди. — Приятно познакомиться, сэр. — И мне, мсье. * * * — Стоп, у меня здесь урок, — неожиданно осознал я, глядя на заветные «312». — Да ну? И века не прошло, как мы нашли кабинет, куда ты и направлялся. — Говорил же, что для меня это Индия. Просто не знал её место на карте. — Ага, оправдывайся. — Не собирался. И вообще, не остри. Тебе зачем понадобилась карга старая? — Карга? Неужто все настолько плохо с общагой в вашей школе? Или же, наоборот, слишком хорошо? — мило усмехнулся Эн. — Хорошо из-за того, что плохо, — пояснил я. — Женщина невыносимая. Проще выучить, чем надеяться на её хорошее настроение. Так зачем? — Я перевелся из другой школы. Переезд, все дела, понимаешь? — Ещё как. Сам здесь с десятого. * * * — Я не понимаю, как можно пить эту гадость? — сморщившись после соевого молока, спросил я. — Не понимаю, как можно пить коровье молоко. Оно же такое жирное. А еще это жестоко по отношению к животным. Ты знал, что на фермах для того, чтобы у коровы было молоко, её искусственно оплодотворяют, а потом, сразу после рождения телёнка, забирают ребёнка, к которому она привязалась, и из-за стресса она вырабатывает еще больше молока? И покупая его, молоко, ты платишь людям за то, что они вместо тебя сотворяют с ней это! Тебя не волн… — Всё-всё, боец, остынь, я понял. О вкусах не спорят. * * * — У тебя нет зонта? — спросил Эн, стоя рядом со мной на крыльце школы и созерцая плотную завесу дождя. — Как видишь, — тяжело вздохнул я. — И куртки? — И куртки. — Пошли, провожу тебя, горемыка. — Идём. * * * — Ты любишь манго? — спросил Эн на одной из перемен. — Нет. В принципе экзотику не люблю. — Ну что ж, сейчас полюбишь, — с хитрым прищуром он потёр руки и достал контейнер. — Ешь. Прямо с Кубы. Спустя пару минут: — Однако манго теперь мой любимый фрукт, Эн. — А как ты думал? Эн плохого не посоветует! — широко улыбнулся тот. * * * — Ну давай, — сосредоточенно согласился Эн. И уточнил: — Я влюбляю в себя Ди, в доказательство будет моя метка на нём и деньги мои, так? — Так. Уверенности тебе не занимать, магночка, — иронично подметил Яр из стаи. — Ещё какие-то условия? — Разве что устроить представление, впрочем, как и всегда, — дружелюбно заключил всё тот же человек. — Будет сделано. * * * Глаза на мгновение защипало. Затем со злостью жму на газ, последние силы выдавливая из простенького шевроле. Быстрее, быстрее. Забыть, убежать. Краем сознания подмечаю, что надо бы сбавить скорость — крутой поворот, канава у дороги. Но не успеваю перестроиться. Резкий звук шин, вдавливаемых в асфальт. Полёт. Удар. Темнота. * * * В нос ударил резкий запах нашатыря. Над головой раздалось громкое: «Молодой человек, очнитесь!» В голове шумело, и стоило только приоткрыть глаза, как дневной свет полоснул по ним, заставив мгновенно зажмуриться. «Что происходит?» — подумал я и, жутко сощурившись, всё же приоткрыл глаза вновь. Окруженный двумя медиками, я полусидел на стылой земле, опираясь на одного из мужчин, и единственное, что меня волновало — раскалывающаяся от любого шума и света голова. Я аккуратно приподнялся. — Вы попали в аварию, — прогромыхал мужчина средних лет, вызывая новую вспышку головной боли, и указал мне за плечо. Прямо за ним распласталась перевернутая легковушка, а находившаяся буквально в метре от меня дверь к водительскому месту была открыта. — Можете встать? Оставалось только попробовать. Молодой парень, видимо медбрат, вышел из-за спины и помог мне подняться. Голова закружилась, но стоять на ногах я продолжил. — Пройдёмте в машину, осмотрим вас, — вновь пробасил врач. В машине скорой меня усадили и врач стал легко ощупывать голову, попутно задавая вопросы: — Звон в ушах есть? — Да. — Тошнит? — Эм… немного. — Двоится в глазах? — Нет, — я неожиданно издал «Ай», стоило ему задеть ушибленный участок головы. — Повреждений черепа нет. Видимо, в салоне вы ударились головой, но отделались шишкой. Что-то кроме головы беспокоит? — я мотнул головой. — Отлично. Помните, почему так гнали на таком-то участке? — невзначай спросил он. — Я ехал к тете. Но зачем — и не вспомню. Помню только, что мне очень нужно было с ней увидеться… Боль приутихла, и я решил осмотреться. Передо мной сидел на ярко-оранжевой каталке доктор и что-то записывал в своем ежедневнике. Словно без регулятора громкости, обрюзгший, этот, казалось, одинокий человек был бы уместнее в какой-нибудь таверне, комментирующим за кружкой пива на весь бар никому не интересный матч, а не здесь, разъезжающим в карете скорой помощи спасателем. За его спиной — многофункциональная панель. Здесь есть и множество шкафчиков, и висящее, и стоящее на полках оборудование, часть из которого имеет зеркальную поверхность. «Интересно, я выгляжу сильно помятым?» — подумал я и решил чуть наклониться вправо, чтобы разглядеть себя. «О, нет, чёрт, нет…» Первым и единственным, что бросилось в глаза, была татуировка. По левой части моего лица расползались элегантные черные линии, складываясь в настырные три цветка на щеке, в ветки, на которых те росли, и в дышащие свежестью листья, так кстати дополняющие рисунок на коже. «Красиво… страшно красиво. Но откуда?» — Я не помню, откуда у меня это, — взмахнул я рукой перед своим лицом, привлекая внимание врача. — Тату. И возлюбленную тоже. — Очень интересно, — как детектив, в руки которого наконец-то попало стоящее дело, произнёс медик. «Ему бы ещё руки в пирамидку сложить перед собой», — подумал я. — Отчего это? — хотелось быстрее выяснить причины, а не довольствоваться его загадочными усмешками. — Похоже на амнезию. Вы помните… последние недели? Что вы делали? — врач вдруг спохватился и добавил: — И какой сегодня день, месяц? — Сейчас конец марта, кажется, двадцать пятое число, пятница. Последний месяц я учился, готовился к экзаменам. — С кем вы общались? — заинтересованно прогромыхал врач. — В школе с одноклассниками вроде. — Вне школы? — Ни с кем. Помню, что учился, но с кем и как общался — смутно. — И ни у кого из тех, с кем вы общались, не было такой метки? — Нет. Но кажется, эти цветы… магнолии, о них было известно в школе. Это было чьим-то символом, тату. — Парень, за 20 лет практики такое встречаю впервые: чтоб после легкой аварии и выборочная амнезия. Что было фактором? — громче обычного воскликнул медик. — Определенно, для шишки это слишком громкие последствия… Стресс. В таких ситуациях он — обычная причина. Возможно, твой мозг буквально горел из-за стресса, а удар, запустил процесс. И раз твой мозг решил забыть, чья эта метка, — теперь он, не сводя с меня взгляда, стал говорить слишком серьезно, — то произошло что-то страшное, связанное напрямую с тем, кому эта тату принадлежит, — и, сбавив серьезность, продолжил: — Попробуй к психотерапевту сходить, это его поле деятельности. Я ничем помочь не могу. …А дальше был звонок отцу и действия по его инструкции: фотки места ДТП, звонок страховщику, вызов эвакуатора, такси… Благо, без ГАИ обошлось: медики возвращались с вызова, заметили перевёртыша, «починили» человека и уехали, позволив самому и без служб разобраться. Вернулся домой и, повалившись без сил на кровать, я вскоре уснул. С родителями, не вернувшимися еще с работы, разговор откладывался до вечера. * * * — Ди, ты хочешь вернуться в школу? — на матери не было лица. Я уже успел рассказать родителям, сидящим передо мной на кухне, об аварии, словах врача и его диагнозах. Конечно, непроизвольно акцентировал я внимание на словах «страшное», а не на фактах. Какие факты, когда куска памяти просто нет?! — Не знаю. Я хочу вспомнить, но опасаюсь того, насколько всё плохо может быть. Отцу позвонили, и он вышел из комнаты. — Ди, есть такие вещи, которые было бы лучше стереть из памяти… — произнесла подавленно мать. — Если ты придёшь в школу с меткой одноклассника, начнётся травля. — Одноклассника? Ты что-то знаешь? Чья эта метка? — Немного. Мы зимой разговорились о красоте меток и ты, Ди, упомянул парня из своей школы с аристократическими магнолиями, сказал, что в школе отлов-подсчёт тех, кто влюбился в знойного красавца, — отпив остывший чай, она спустя минуту тишины добавила: — Ты сам говорил, что парень связан с плохой компанией, — маме явно было не до шуток. Я бы сказал, что была она «хмурее тучи» и жаждала мрачность свою разделить с окружающими. Да и отлично у неё это получалось, как и всегда, собственно. Энергетический вампир, блин. Тем временем, она продолжала: — А на той неделе ты пришёл, явно с кем-то подравшись. Причем досталось тебе сильно… Ди, может тебе перевестись? Или даже переехать? Я поговорю с Толей, они со Светой всегда тебе рады. Поживёшь в Новгороде три месяца, доучишься спокойно и без проблем, а дальше в Москву или Питер, уж как выйдет. Города большие, а здесь же — пол Энска прознает за неделю, жизни тебе не дадут. Идея была… разумной. В кишащем сплетнями маленьком городке с таким клеймом, иначе и не назовёшь, жить никому не пожелаешь. Это постоянные насмешки, шепот за спиной, позор. Никто не заступится, все пойдут за толпой, а толпа безжалостна. Эта метка будто кричит: «Я принадлежу тебе». Вот только не нужен мне человек, которого я не помню, да и я ему, вероятно, тоже. Не нужны мне и конфликты со стаей, или стадом, в которых я — заведомо проигравшая сторона. Жизнь словно пошла на компромисс и за портящую жизнь метку в пол-лица предложила отличный подарок — забыть всё и уехать. Ну-ну. С радостью приму. * * * Не рад. Теперь нет. Черт знает, о чем я тогда думал, принимая подарок судьбы, но поддавшийся трусости я-прошлый серьёзно усложнил жизнь себе-настоящему. День за днём я изводил себя незнанием, каплей за каплей накапливалась во мне выросшая из отчаяния злость на происходящее и, взорвавшись в мае, я сидел у психотерапевта, а спустя пару недель ожесточенно бил боксерскую грушу на рекомендованной дядей секции, ибо ничего не получилось у мозгоправа. Без толку. Всё было без толку и единственным способом восполнить зиждущийся в памяти пробел был вернуться непосредственно в родную школу, встряхнуть всех и докопаться наконец до истины. Ага, они прям с радостью помогут. С клеймом и без памяти — да я идеальный дурачок для насмешек и битья. Понимание угнетало и заставляло еще больше вызверяться на неповинно висящую боксёрскую грушу. Созданная для битья, она стойко принимала злые удары и градус напряженности от «порвать всех» падал за тренировку до вполне себе «поживу мирно еще недельку». Стал изучать китайский, находя успокоение в написании иероглифов. Пытался рисовать, писать сказки (фэнтези), красил волосы, убивая мышиную русость в образе. Менял стиль одежды, менялся внешне и внутри. Я искал себя. Казалось, раньше я завис в своей реальности подготовки к экзаменам и не хотел что-либо менять. Теперь хотелось изменить всё. Хотелось оставить после себя след, быть тем, кого запомнят не из-за красивой и печальной метки в пол-лица, а из-за того, кем был и что делал. И да, хотелось быть, а не существовать. Самым тяжелым выдался первый месяц после аварии. Переезд, новая школа и незнакомые люди, привыкшие, как я думал, ненавидеть всех, кто на них не похож. Класс оказался нормальным, правда, в численном соотношении женская сторона явно побеждала с ощутимым преимуществом — 22 на 6. И как более влюбчивые создания, девушки быстро приняли восторженными взглядами, будто Ромео предстал пред ними воочию. На расспросы о метке, я быстро сочинил историю о прекрасной даме моего сердца, так что, получив вдобавок восхищенные взгляды, я еще и избавился от надобности кого бы то ни было отвергать. Отношения складывались лучше, чем я бы мог себе представить. Но трудным был месяц не только из-за всего нового. Но и из-за старого. Я тщетно, сначала с настороженностью, а затем с обреченностью и даже злостью копался в своём смартфоне, пытаясь хоть что-то найти. Ничего. Разве что богатая переписка с забытым другом, что сидел исключительно с фейкового аккаунта, но однозначно учился со мной в одной школе. Эн. Он начал бомбардировать сообщениями в первый же учебный день, пытаясь выяснить, где я. Затем ругался, что — моё величество Наглая Ленивая Задница — поставило его в известность так поздно. Он негодовал рвущейся связью, стараясь её сохранить, как мог: часто писал, шутил, делился впечатлениями дня. Я вяло отвечал — для меня он незнакомец. Вскоре стал настаивать на звонке, а я, понимая, что ничего не помня, сболтну лишнего или наоборот, не скажу нужного, отнекивался либо сбегал в обговоренный вечер онлайн-встречи под паршивыми отмазками. Через пару-тройку недель парень приостыл и с ежедневных сообщений плавно перешел к еженедельным, а затем и вовсе перестал писать. Объявился лишь в июле, намереваясь со мной встретиться в столице; но не в настроении, я отказался. Так и осталась история с тату под завесой тайны, временами заставляя беззвучно выть раненым зверем от подкрадывающегося понимания, что упустил, потерял что-то важное. Бокс и хобби отвлекали, глушили обострившееся восприятие, метка становилась любимой частью образа, а удушающие магнолии — любимыми цветами.