Колено горбуна

Туман, дымно-сизый в сумерках, размывал очертания домов, повисая рваными клочьями над темной водой каналов. Фонари отбрасывали столбы теней на пересечениях больших улиц, но свет их не решался проникнуть дальше, в глубь слякотно-грязных темных переулков у Красного моста. Сердце Джакомо колотилось как безумное, качая кровь так, что у него шумело в ушах. Он бежал с той самой минуты, когда выскользнул никем не замеченный из приемной советника, не дождавшись, пока Чезаре отпустит его. Он не мог позволить себе ждать. То, что случайно стало доступным для его ушей, привело Джакомо в леденящий ужас. Сенатор Фоскарини в строжайшей тайне посетил сегодня первого советника и в покаянной беседе, прерываемой заверениями в верности Республике, поведал ему о готовящемся заговоре. Завтра на рассвете заговорщики должны были встретиться в одном из особняков Фоскарини, и сенатор, как истинный слуга и подданный Светлейшей, счел своим долгом об этом сообщить ее первому советнику. “Тем более учитывая обстоятельства личного свойства”, — добавил Фоскарини, понизив дрожащий голос еще на тон. Конечно же, речь шла об Альдо. Дальше Джакомо уже почти не слушал их, лихорадочно соображая, чем это грозит Альдо и как предупредить его о том, что главная опора его честолюбивых планов о будущем возрожденной Республики оказалась на проверку предательски-хлипкой и подломилась под ним при первом же волнении на море, точно гнилая свая. Сенатор раскланялся поспешно, и, не переставая сыпать уверениями в преданности, удалился, отирая платком бледный лоб, покрытый крупными бисеринами пота. Шлейф липкого страха еще стелился за ним в воздухе приемной, когда изнутри кабинета советника вновь послышались голоса. Откуда там мог появиться еще кто-то, не проходя мимо него через приемную, Джакомо оставалось только догадываться, но потайные двери в комнатах Дворца имелись совершенно точно. Джакомо пришлось напрячь слух, почти приложившись ухом к двери, чтобы разобрать слова. — Ты все слышал, Уго? — Да, Ваша Светлость. — Тогда ты знаешь, что дальше. — Знаю, Ваша Светлость. А что делать с Фоскарини? — То, что и положено делать с предателями. Сенатору не повредит небольшая прогулка к Каналу Сирот. Джакомо показалось, что он ослышался. На Канале Сирот за островом Сан-Джорджо Маджоре рыболовство было запрещено уже несколько сотен лет, чтобы рыбацкие сети вместо морских даров не принесли ненароком плоды справедливого правосудия, тайно вершившегося во Дворце дожей. Первый советник только что вынес приговор сенатору Фоскарини, чьей душе теперь оставались считанные часы в этом мире, прежде чем тело найдет последний приют на дне канала. Далеко не всех в Светлейшей казнили после суда на главной площади в присутствии горожан. Большинство внутренних врагов Республики до суда просто не доживали: их удушали в тюремных камерах или умертвляли в роскошных покоях Дворца, а потом тайно вывозили на последнюю в жизни прогулку: за остров Сан-Джорджо, на Канал Сирот, из которого тела этих несчастных попадали прямиком в море. — Утром ловушка захлопнется, и все, с кем сенатор должен был встретиться, окажутся в одной клетке, — голос советника Гоцци был спокоен и тверд. — Ты допросишь каждого лично, Уго. Каждого. Ты понял? — Понял, Ваша Светлость. Вот тогда, не дожидаясь окончания разговора советника с инквизитором, Джакомо сорвался с места. Он молился всем святым, которых только мог припомнить, чтобы Альдо был там, в их комнате на Каналетто-дельи-Аманти. Они не виделись последние несколько ночей, с того самого вечера, когда Альдо повздорил с отцом. Джакомо неизменно находил дверь, ведущую в дом с канала, закрытой, и на его робкий, полный надежды стук, никто не отзывался. Он уже подбегал к Красному мосту, когда из-под него вынырнула знакомая гондола, показавшаяся ему сейчас черным траурным катафалком, покрытым саваном тумана. Джакомо вздрогнул как от дурного предчувствия и поспешил осенить лоб крестным знамением. Внутри кабинки он бессильно привалился к одной из стенок и промокнул платком лицо, несмотря на прохладу ночи покрывшееся испариной. Опустил платок и вздрогнул. На белоснежном батисте алели два круглых мокрых пятна, и Джакомо в испуге прижал платок к носу, пытаясь остановить кровь. К тому времени, как гондола свернула в узкий каналетто, кровь сочиться все же перестала, только где-то в горле тянуло болезненно и жгуче. Он выскочил на ступени маленького причала раньше, чем гондола плотно пристала к ним, и в два прыжка оказался перед знакомой дверью. Сердце замерло, когда он костяшками пальцев постучал по темному от влаги дереву, и пустилось в сумасшедший галоп — за дверью послышались шаги. Он едва не сбил Альдо с ног, бросаясь в его объятия. — Слава Господу, ты здесь! — Джако…, — Альдо уронил куда-то на пол его треуголку и теперь гладил Джакомо по волосам, целуя в висок. — Что стряслось? Он увлек Джакомо к стоящей в глубине комнаты кровати, усадил на расшитое атласными нитями одеяло, не отрывая от него встревоженного взгляда. Лицо Альдо темнело все больше, когда он слушал о предательстве Фоскарини, сжимая похолодевшими пальцами руки Джакомо. Потом какое-то время он сидел неподвижно, глядя на оранжевый огонек, пляшущий за крошечным стеклянным окошком печи. — Видимо я ошибался, — его тихий голос долетел до Джакомо словно издалека. — Эта Республика не заслуживает спасения. Но Джакомо не было никакого дела до этой проклятой Республики. Он боялся, до холодеющей в жилах крови боялся за Альдо. Джакомо стиснул в ответ его пальцы, и слова хлынули потоком, который теперь он не в силах был остановить. Он говорил, задыхаясь от раскаяния и страха, наконец открывая Альдо омерзительную правду и молясь о том, чтобы тот смог ее принять. — Я отвратителен, — Джакомо теперь перемежал торопливые слова с поцелуями, которыми покрывал руки Альдо. — Но с тех пор, как увидел тебя на рынке Риальто, я больше себе не принадлежу. А теперь я просто не дышу, когда тебя нет рядом. Альдо освободил пальцы из крепкого захвата только для того, чтобы, запустив их в волосы Джакомо, притянуть его голову к себе. — Не хочу, чтобы он дотрагивался до тебя, — Альдо прижался лбом ко лбу Джакомо. — Я с ума схожу, когда думаю об этом. Глядя ему в глаза, Джакомо сказал единственную и неоспоримую правду, которую знал: — Это всегда был только ты. — Послушай, Джако, — Альдо слегка отстранился и смотрел теперь уверенно и твердо. — Я все-таки его сын. Он, возможно, накажет меня, быть может даже навсегда отошлет из Венеции, но меня это не волнует. А вот тебе надо бежать от него. Обещай мне! Джакомо чувствовал, как невидимые нити откуда-то издалека тянутся к его телу, опутывают горло, душат его. — Давай уедем вместе, — это была единственная мысль, которая билась сейчас в его мозгу в унисон с биением сердца. — Прошу тебя, Альдо! Все равно куда, лишь бы подальше отсюда! Альдо смотрел на него несколько бесконечных мгновений, а затем наконец кивнул, вырвав у Джакомо облегченный вздох. — Завтра ты останешься здесь, Джако, во Дворец тебе больше нельзя. А я подготовлю все, чтобы вывезти тебя из города, и сам присоединюсь к тебе позже, когда страсти здесь немного улягутся. Теперь иди ко мне. Он привлек Джакомо к себе, спеша избавить их обоих от одежды и наверстать те несколько ночей, которые они так глупо и безвозвратно потеряли из-за недосказанностей и отравляющей ревности. Джакомо смотрел в нарисованные небеса и сегодня впервые видел там раньше не замеченную маленькую фигурку ангела. Крылатый мальчик глядел вниз, из проема в белых кущах облаков; полнощекое личико его было скорбно, пухлая ручка тянулась с небес к их сплетенным на кровати телам. Ангел плакал. Он проливал слезы над неизбежностью конца и неотвратимостью расплаты за человеческие ошибки. Он рыдал над их душами, которые не сумел уберечь от беды. И Джакомо заплакал сам, видя как распахивается дверь, спрятанная в стене; как тяжело хромая приближается к кровати первый советник, глядя на них, обнаженных и растерянных перед этой настигшей их грозной тенью; как вслед за ним врываются в комнатку люди в черных одеждах, хватая наглецов, посмевших обмануть судьбу, отделяя их друг от друга словно душу от тела. Чезаре смотрел на них, брошенных перед ним на колени, и взгляд его тяжелел. — Как вы посмели? — его звенящий от гнева голос разбил хрупкую тишину комнаты, и, отразившись от небес на потолке, сотряс ее тонкие стены. — Не можешь пережить, что на свете есть то, что никогда не будет принадлежать тебе, отец? Советник порывисто шагнул вперед и наотмашь ударил Альдо по лицу. Рубин на перстне, по обыкновению повернутый внутрь, рассек его щеку острыми гранями, и веер мелких теплых капель одного цвета с камнем брызнул Джакомо на обнаженную грудь. — Обоих в Пьомби, — тихо произнес Чезаре. Глаза Альдо, широко распахнутые в неверящем потрясении, были последним, что запомнил Джакомо. *** Влажной бирюзой сияло апрельское небо, ветерок трепал по нему клочья перламутровых облаков. Бело-розовые стены Дворца дожей уставились редко разбросанными оконными проемами на пьяцетту, где между двух огромных колонн темнел возведенный за ночь деревянный помост. Два яруса ажурных мраморных аркад Дворца держали третий, сплошной и тяжелый, и, казалось, сейчас рухнут под этим непомерным весом. Балконы, заполненные до отказа празднично одетыми патрициями, советниками, сенаторами, вмещали далеко не всех желающих присутствовать. Те же, кому не хватило места на балконах, глазели на пьяцетту из распахнутых настежь окон, вывешиваясь наружу почти по пояс. Внизу люди стояли молча, так плотно примкнув плечами друг к другу, что под их ногами в гуще этой серой массы невозможно было рассмотреть и сантиметра брусчатки; толпа колыхалась волнами, словно вдруг в конце апреля в Венецию снова пришла высокая вода, затопившая низкую пьяцетту. И только на втором этаже Дворца, в аркаде балкона между двух красных колонн, темнели две одинокие фигуры: советник Гоцци и дож стояли рядом, глядя вниз на помост. Но Джакомо смотрел не туда. Ему не было до них никакого дела. Он стоял у самого края помоста и через головы экзекуторов, совершающих последние приготовления, пытался рассмотреть того, кто был для него важнее всех в этом мире. Он едва слышал зачитываемый глашатаем приговор, выхватывая из монотонной речи только отдельные слова, которые доносил до него легкий весенний ветерок. Джакомо Моро, двадцати одного года ...обвиняется в содомии ...приговорен к погнанию сквозь толпу и бичеванию... Все и так знали, как наказывают за грех содомии. Он будет идти обнаженный, подгоняемый ударами, тумаками, насмешками встречных зевак, до самого Риальто, где на площади припадет губами к сгорбленной статуе, подпирающей плечами лестницу всего в три ступеньки. Тогда наказание для него закончится и тело, очищенное ударами кнута, получит прощение. Но кому это было сегодня интересно? Разве что в качестве небольшой прелюдии к основному зрелищу этого дня. Сегодня жители Светлейшей желали присутствовать при другом публичном ритуале — не каждый день первый советник Республики приносил ей в жертву своего единственного сына. Сначала он узнал Альдо только по мелькнувшим на другом краю помоста светлым волосам, испачканным засохшей кровью. Когда он поднял голову, Джакомо едва сдержал стон отчаяния от того, что предстало его глазам. Глубокая рваная рана, нанесенная перстнем Чезаре, пересекала его щеку, вздутая, воспаленная на краях. На высоком лбу, на скулах и подбородке разлились темные пятна кровоподтеков, губы запеклись, и только глаза, яркие как небесная синева, горели лихорадочным огнем на этом изменившемся почти до неузнаваемости лице. Его пальцы, столько раз ласкавшие Джакомо, теперь сломанные, опухшие, неловко пытались нащупать нательный крест в распахнутом вороте рубашки. И только сейчас Джакомо понял, что Альдо, также облаченного лишь в длинную холщовую рубаху, удерживали на коленях двое стоящих по бокам от него людей в черных глубоких капюшонах. Джакомо вздрогнул. Черные инквизиторы Совета Десяти. Им не требовалось даже суда для вынесения приговора. Они сами были высшим трибуналом, который мог арестовать и приговорить любого в этой Республике, от простолюдина до дожа. Один из них шагнул вперед и заговорил. Джакомо ловил каждое слово, вылетающее из глубин черного капюшона и цепенел от ужаса: Альдо обвинялся в измене Республике, а значит, пощады не будет. Но смягчающим обстоятельством было то, что преступник признался и покаялся. Следовательно к нему применено будет только биение кнутом и урезание языка перед тем, как его обезглавят. И в этот раз даже не предполагалось четвертование. Какое милосердие. Один из экзекуторов приблизился сзади, положил руки Джакомо на плечи и, неожиданно наклонившись к самому его уху, шепнул: — Чем быстрее ты доберешься до Риальто, тем меньше будет он мучиться. Неужели еще одно проявление милосердия со стороны того, кто наблюдал сейчас за происходящим с балкона Дворца? Перед тем, как его развернули лицом к толпе, Джакомо поймал синий взгляд в последний раз. Разбитые губы Альдо шевельнулись, и Джакомо прочёл по ним одно лишь слово: "беги". Он понял все. Ему пообещали, что Джакомо выйдет с площади живым, и он подписал признание. Джакомо кивнул. Да, он будет бежать изо всех сил, так быстро, как только сможет. Пусть только все это закончится. Быстрее закончится и Альдо больше не будет больно. Первые теплые капли упали из носа на рубашку за секунду до того, как ее сдернули с Джакомо, оставляя его нагим, как в тот день, когда он явился в этот прекрасный и жестокий мир. Толпа разразилась одобрительными криками, колыхнулась у подножия помоста в предвкушении. Толчок между лопаток заставил Джакомо сделать первый шаг своего мучительного пути. Двое экзекуторов в монашеских рясах шли впереди, расчищая ему дорогу в толпе. Сзади кнут рассек воздух, и дрожащую спину обжег первый удар. Когда позорная процессия добралась до края пьяцетты, Джакомо уже мало что различал вокруг себя. В глазах потемнело, и он с трудом переставлял ноги, встречая каждый новый удар кожаного кнута почти с радостью от того, что все еще может сделать следующий шаг к своей последней цели. Заворачивая на большую площадь, он увидел, как людская масса прихлынула к оставшемуся позади помосту в ожидании главного развлечения. Яркое солнце, отражаясь в окнах прокураций, слепило его, сплавляя в одну смазанную нечеткую декорацию искаженные отвращением лица вокруг, рты, кричащие ему что-то оскорбительно-грязное, тянущиеся к нему руки, обвинительно указующие скрюченными пальцами. Джакомо думал лишь о том, что надо идти быстрее, но экзекуторы сопроводили его до самого выхода с Сан-Марко не давая ускорить шаг. И только оказавшись наконец в галерее, прилегающей к площади, он побежал. Джакомо бежал по извилистым улочкам, сквозь узкий коридор стоящих по обеим сторонам людей, и даже не сразу понял, что теперь его никто не преследует. Очевидно тот, кто отдал это распоряжение, не сомневался, что Джакомо во что бы то ни стало доберется до места назначения. Его сопровождающие растворились в этом разноликом людском скопище, уступив свое место самому искуссному и безжалостному экзекутору на свете — толпе. И она, толпа, не обманула ожиданий, добросовестно, с остервенелым рвением играя доверенную ей роль. Выливая потоки помоев и ругательств на голову преступника, швыряя в него гнилые овощи и рыбью требуху, награждая это посмевшее согрешить тело ударами и тычками. И каждый в этой обезумевшей от вседозволенности массе понимал, что когда-нибудь сам может оказаться на месте того, кого травили сейчас так жестоко и беспощадно. Но теперь и здесь они упиваясь своей причастностью к правосудию, этой маленькой и всемогущей властью над изгоем, ведомые животным инстинктом и страхом. Когда впереди мелькнул широкой лентой изгиб Большого Канала и белая вязь балюстрады моста Риальто, Джакомо заплакал. Слезы смешивались с горячими струями, сбегающими из носа красными дорожками по шее и груди, в глазах мутилось до темноты, когда он прересек этот последний рубеж, оставляя на белом мраморе ступенек кровавые следы. Он продолжал идти, едва переставляя сбитые, израненные ноги, мысленно прося прощения за эту медлительность у того, чьи мучения в эту минуту были неизмеримо сильнее его собственных, боясь только одного: упасть в нескольких шагах от цели. Ноги отказались его держать у самого подножия статуи, и он рухнул на колени, цепляясь за холодный камень немеющими пальцами. Горбун с Риальто взглянул на него все тем же пустым каменным взглядом, но теперь Джакомо встретил его как благословение. Он плакал от счастья, целуя холодное мраморное колено Горбуна, отполированное сотнями просящих о помиловании губ и рук. И это неистовое прошение было наконец услышано: колокол в церкви Сан-Джакомо ударил трижды в знак того, что тёзка ее прощен, и наказание для него закончилось. Гулкий колокольный звон растекся в воздухе, достигнув Сан-Марко, и Джакомо с облегчением услышал как где-то вдалеке на площади взревела толпа, а минутой позже раскат пушечного залпа возвестил о приведении приговора в исполнение. Ну вот и все. Теперь Альдо больше не больно. Пальцы Джакомо соскользнули с блестящего от его крови мраморного колена, израненная спина коснулась прохладного камня брусчатки, и он замер, глядя в высокое синее небо. Сознание еще теплилось в уголке мозга, и Джакомо улыбнулся. Как же он мог так ошибаться, сравнивая глаза Альдо с небом? Это небо имело честь сравниться с лазурью его глаз. И оно, далекое и великое, словно оскорбившись, начало темнеть и уплывать от него куда-то вдаль. Да впрочем это было уже не важно. Джакомо закрыл глаза. Совсем скоро ему станет все равно. Ведь что может быть лучше, чем покинуть наконец-то этот грешный грязный мир и вознестись туда, где ждёт его лишь вечная любовь?