Октябрьское яблоко

      Вестерн. Убаюкивающие звуки стрельбы. Ухмыляясь, Люцифер тихо подходит к брату, заснувшему на диване. Меняющиеся картинки на экране создают странные тени, придавая тёмной комнате особый, запретный в детстве уют. Не то что бы в те давние ночи показывали что-то интересное, но что угодно было интересно, когда нужно было спать, а этого не хотелось. Запретное всегда слаще.       Какое-то время Люц просто смотрит на лицо с привычной долей серьёзности, на закинутые за голову руки, на мерно вздымающуюся грудь. А потом укладывается на это великолепие, тут же слыша удивлённый, слегка окрашенный голосом вздох.       — Что ты делаешь? — спросонья тихо спрашивает Майк.       — Смотрю телевизор, — довольно отвечает Люц, устроив голову на груди брата.       — Слезь с меня, — вскинувшиеся от неожиданности голова и руки опускаются обратно. Только ладонь — на лоб, устало. Майкл прекрасно помнит, что раньше подобное было нормой вещей, но прошло уже много времени с тех пор. — Ты тяжёлый.       Люцифер молчит, обдумывая сказанное.       — Только если пустишь под крылышко.       Михаил вновь поднимает голову, хоть и ничего кроме светлых волос ему не видно. Будто он всё ещё не проснулся, и снятся ему воспоминания пяти, а то и десятилетней давности. Дышать уже тяжело, но он соврёт, если скажет, что это неприятно.       — Ладно.       Теперь уже Люц поднимает голову и смотрит в глаза брата. В его голубых — восторг. Он и не думал, что это сработает.       Михаил садится, вальяжно откинувшись на спинку дивана и закинув на неё левую руку. Люцифер тут же оказывается рядом, прижимаясь, будто стараясь уменьшиться до размеров себя пятилетнего, чтобы так же комфортно поместиться «под крыло» старшего, вновь устроив голову на его груди.       Они просидели так до полуночи — рядом, сонно уставившись в экран телевизора. Рука Люцифера довольно быстро обосновалась на животе Майка, обнимая. А рука Майка представлялась огромным мягким крылом, убаюкивающим, успокаивающим. Михаил не взял плед, как делал раньше: накинуть его на спину, сжав края в кулаках — готово. Это нечто большее, чем шерстяная ткань — чувствуется особое тепло, которое может исходить только от ангельских перьев. Но сама по себе ткань этим теплом не обладала, им её наделяли руки Михаила. Как бы старательно Люц ни кутался, в одиночестве он его не ощущал. А сейчас ощущает и без пледа.       Бороться с собой надоедает — Люцифер закрывает глаза, ещё какое-то время слушая бранные разговоры и прочий шум. Всё растворяется. Следующее, что слышит младший:       — Иди спи, Люц.       Он смутно осознает, что его голова опустилась, и перед открывшимися глазами оказывается не экран, а серая футболка.       — Вставай, — уже более нетерпеливо. Прижатой к груди щекой чувствуются вибрации голоса.       Конечно же, Люц должен поступить иначе.       Он резко опускается, поворачиваясь, устраивая голову на бёдрах брата. Смотрит в его лицо снизу вверх, и во взгляде нет ни капли сонливости.       Михаил не знает, что сказать. А едва слова формируются и добираются до языка, Люцифер не даёт им прозвучать — поднимает руку и накрывает ладонью его щеку; большой палец словно перечёркивает губы.       Тянущаяся тишина. Ковбои готовы в любую секунду действовать, вот-вот прозвучит выстрел. Братья же не знают, чего ожидать друг от друга. Майк ждёт новой выходки, Люц — реакции, но терпение — это не в его стиле, пусть и хочется из этого момента выжать максимум.       Он чуть сдвигает руку — освобождает чужие губы (немного оттянув их прежде), мизинец оказывается за ухом. Но Михаил уже не хочет говорить. Люци кладёт другую ладонь на его шею, подбираясь пальцами к корням волос. Нежно надавливает, заставляя опустить голову. И Майк опускает.       От лица пальцы скользят к бьющейся жилке на шее — единственному доказательству того, что старший ещё жив.       На лице Люцифера расцветает лукавая улыбка. Он тыкает указательным пальцем в нос старшего.       — Буп.       Его улыбка становится ещё шире. Парень рывком садится, тут же поднимаясь на ноги и шагая в сторону лестницы. Преодолев половину пути, оборачивается ко все ещё сидящему на диване Михаилу.       — Доброй ночи, братиш.

***

      С верхней полки упала банка, громко стукнувшись о край раковины, маленькие белые таблетки с непозволительным грохотом разлетелись по всей ванной комнате.       — Блять.       Выругался Люц довольно тихо и сдавленно, но боль всё равно запульсировала в голове ярче. Лицо скривилось в странной гримасе, губы чуть разошлись, будто он намеревался зарычать. А он и правда был к этому близок. Эта непрошенная боль в шестом часу утра очень злила.       Ширли таки нащупал анацин, закинул в рот пару таблеток, запил отвратительно горячей водой, так как почему-то перепутал краны.       — Доброе утро, Вьетнам, — продекларировал он, улыбаясь новому приступу боли. Ну, ничего. Сейчас ему станет лучше. Ему точно станет, а когда ситуация наладится у желтолицых, его отважных соотечественников и прочих оловянных — большой вопрос. Казалось, эта кровавая каша никогда не закончится. В недолгой жизни Люцифера это одна из самых стабильных вещей, и он не раз воображал, какие замечательные прозвища ему дадут за редкое имя и необычайное мастерство.       Он может стать героем своей страны. И проклятием тех, кого лишат жизни сброшенные им бомбы. Для нашего мира такая амбивалентность — норма. Люцифер рано это понял, и его моральный компас указывал куда-то на юго-запад до того, как окончательно разбился.       Следующий шкаф — кухонный. Там Люци находит начатую пачку маршмеллоу, которые до того ежедневно поглощал его младший братец. Забавно. Такие мягкие и белые, а мальчишка черный и костлявый.       Этим утром вместо кофе — какао. С зефирками. И мультики по телевизору. Больше не притвориться, что включил их не для себя. И ни единого глупого вопроса. Ни одного повода почувствовать себя умудрённым опытом на фоне кого-то, кто ещё не знает миллиона простейших вещей. Некому эти вещи объяснять. Зато Гейбу теперь есть, кому. Теперь, должно быть, он авторитет для этот хороший черный мальчик.       Люц не помнит своих отношений с Гейбом до его переезда, но они всё равно послужили тому, какие отношения у них теперь — в моменты, когда они видятся, ощущение, будто они и не были порознь.       Интересно, он скучает? Они скучают?       Маршмеллоу приятно тает во рту. Входная дверь закрывается не громко, но Люц все равно слышит и оборачивается. Михаил. Вернулся с пробежки. Запыхавшийся. Еле идёт, а ведь ему ещё на работу ползти. Хотя, довезет его машина, а там что делать-то?       Майк замечает Люцифера, походка становится ровнее. Младший поддерживает взглядом твердость чужих шагов, потом возвращается к мультфильму. Он ждёт, когда же Майк отругает его за погром в ванной, но тот ничего не говорит. Может, подумал на отца. А его ругать право никто не имеет, как же.       Привычка пользоваться одной ванной комнатой осталась с тех пор, как Британи, перекочевавшей из служанки домашней в служанку отцовскую, надоело поддерживать порядок в доме, а делать уборку во всём доме малолетним Ширли было совершенно некогда и не за чем. Удобно хранить лекарства в одном месте. Удобно сидеть на краю ванны с щёткой в зубах, сосредоточенно наблюдая, как не менее сосредоточенно и ловко Майки водит бритвой по лицу и шее. Как поднимает и поворачивает голову, а лезвие будто само скользит по бледным изгибам. Подобные ритуалы не так давно стали обыденностью самого Люцифера, и периодически их сопровождает кровь, а вот на брата при таких делах он давно не смотрел. Но прошлой ночью, касаясь руками его шеи и лица, он чувствовал, какая гладкая у него кожа. И на пальцах будто всё ещё осталась пульсация его яремных вен и сухость губ. Как фантомная боль.       Пустая кружка из-под какао поставлена на пол. Люцифер ложится, в голове возникает неприятное ощущение — будто повернули протухшее яйцо, и слежавшиеся белок с желтком противно глухо ударяются о другую сторону скорлупы. Но больше ничего не мешает лениво вслушиваться в писклявые голоса мультяшек.

***

      Этим утром Михаил потратил на пробежку полтора часа вместо обычного получаса. Он долго не мог заснуть, все еще чувствуя руки Люцифера на своём лице и злясь, злясь, злясь.       Все тело ныло. Лёгкие горели, но не больше, чем совесть. Для его морального компаса младший — чертов магнит, кружащий рядом. Их дедушка был моряком. Михаил тонет.       Когда позади уже много миль, нет сил думать. Мышцы ног дрожат, Майкл принимает это с покорностью и некой благодарностью, продолжая.       «В такие моменты в тебя можно влюбиться»       Крюк в четверть мили через яблоневый сад, по едва заметной тропе, где низкие ветви деревьев так и норовят оцарапать руки.       «Ты не понимаешь, насколько красив»       «А как же поцелуй на ночь?»       Пальцы, оттягивающие губы, заставляющие опустить голову, зажимающие вены.       «А как же поцелуй на ночь?..»       Майкл спотыкается, но чудом удерживает равновесие. Ему нельзя падать, иначе он не сможет вновь заставить себя бежать. Вероятно, не сможет даже подняться.       Только бы не упасть.       Холодный душ успокаивает разгоряченное тело и мысли. Сегодня придет миссис Данвуди, так что о домашних делах можно вовсе не беспокоиться, но собрать таблетки кажется правильным. Дебора Данвуди приходит два раза в неделю, обычно по утрам, и в эти дни на кухне обязательно появляется вкусная еда, корзины с грязным бельем пустеют и прочие чудеса случаются. После Британи отец не позволял никому из посторонних жить в доме, так что пришлось идти на компромиссы.       Майкл долго смотрит на себя в зеркало. Синяки от последней драки почти не заметны. Под глазами пролегли серо-синие круги, так замечательно оттеняемые цветом глаз. Иногда кажется разумным прятать их за косметикой, но, стоит только подумать о реакции Люцифера, как подобные идеи отпадают. Хотя пару раз Мэг всё-таки приводила его в божеский вид таким образом, и никто ничего не заметил. По крайней мере, не сказал.       Странно, но после отъезда Рафа Чак стал меньше пить, хотя оба оставшихся сына ожидали обратного. Проходя мимо приоткрытой двери отцовского кабинета, Майк прислушался. Печатная машинка стучала довольно громко, даже дерзко. Это радует. В любом случае, Майкл, как хороший сын, поедет сегодня разбираться с очередной порцией вопросов и бумаг. Отец в это время может либо писать, либо пить. И Майкла больше устраивает первое. Тем более, что некоторые его книги опубликованы и даже имеют хорошие рецензии. Может, пока Майк будет подписывать накладную, на листе в машинке отца отпечатается фраза, которую спустя года будет знать каждый? Кто знает.       Спустившись, подходит к дивану, на котором, подтянув ногу к груди, сопит Люц. Майк помнит, как постоянно снимал с себя эту острую коленку, когда они, будучи детьми, спали вместе — и все равно сдавался. Он запускает пальцы в его светлые волосы. В раннем детстве волосы Майка были намного светлее, но потемнели со временем. Он ожидал подобного и у брата, но с ним такое не случилось. Люци особенный — всем известно, и лучше всех это знает Михаил. Всегда знал.

***

      — Нет, сегодняшнюю тренировку придется пропустить, — излишне скорбно сообщает Люцифер, накручивая на палец и без того волнистый провод телефонной трубки. — Я получил небольшое сотрясение мозга, так что отлежусь дома пару дней.       — Понятно. Тебе что-нибудь нужно? — неизвестно, действительно Дэниэл поверил словам Люца или просто вежлив.       — Нет. Следи за Домом. Я всё ещё уверен, что он шпион.              Доминик не так давно появился в их команде и играл он отлично, только вот с момента его появления из шести игр команда выиграла только две. Состав в целом изменился, да и, видимо, летом всем лень играть и тренироваться как следует, но очень удобно обвинить во всём самого яркого и способного новенького, который наверняка тайный агент, призванный их показатели ухудшить. Его хитрый взгляд об этом яро свидетельствует.       Закончив разговор, Ширли лениво потягивается. Планы на день великолепные, а, именно — никаких. Он выходит на террасу, дабы выкурить сигарету, и после второй затяжки видит, как к дому едет автомобиль. Прищуривается, всматриваясь — да, это отцовский додж. Хотя сам отец минут двадцать назад уехал со своим приятелем Мэттом, который раз в неделю «выгуливает» его, как ленивую собаку. Однозначно, в машине Майк. Только вот возвращается он гораздо раньше, чем обычно.       Люци наблюдает за тем, как тот паркуется, выходит из машины и направляется к дому. Майк останавливается в паре шагов от террасы, задерживая взгляд на сигарете в руке младшего.       — Забыл что-то?       — Нет. Сделал всё, что нужно было на сегодня. Некоторые мелочи возьмет на себя Зак, мне нет нужды там находится.       — Зато я нуждаюсь в тебе.       Михаил молча смотрит на него, и Люц не может понять, что отражают его глаза. Потому продолжает:       — Сделай кофе.       — Сам сделай. И мне заодно. Ты мне должен за вчерашний обед, — Майк заходит в дом, и вслед ему летят стенания младшего.       — Ну эээй, так не честно, ты ведь сам решил приготовить обед, а я вообще-то болен… — старший закрывает дверь, не дожидаясь окончания тирады. Освободившееся время он решает потратить на разучивание пьесы, и, конечно же, не проходит и десяти минут, как Люци устраивается рядом. Что уже порядком поднадоело. Михаил пытается сосредоточится, но постоянное тихое шуршание отвлекает. Он путает ноты и не попадает в ритм. И злится.       — Не знаю, что за ерунду ты играешь, но выглядишь как лох, — как бы невзначай замечает Люцифер.       — Во-первых, не играю, а разучиваю. Во-вторых, да кто ты такой, чтобы судить? Или у тебя есть музыкальное образование, о котором я не знаю? — отвечает Майк, повернувшись к брату и распаляясь все больше.       — Я тот, кто любит тебя, даже когда ты выглядишь как злой лох.       — Не. Говори. — Михаил выставляет вперёд указательный палец в таком абсурдном назидатально-указательном жесте, который Люц не видел много лет. — Не говори, что хочешь меня, — слова четкие и резкие, похожи на удары молний. — Не говори, что нуждаешься. Не говори, что любишь меня. Это понятно?       — Очень странные приказы, мистер Ширли, — усмехается Люц, но в заторможенной мимике нет былой игривости. Он тянется к брату, чтобы схватить его за палец, но тот отдергивает руку.       Звонок в дверь. Старший спешит открыть.       — Привет, Майки, — приветливость Мэг ударяется о мрачность Ширли, и улыбка на лице девушки тает.       — Ты в порядке? Что-то случилось?       — Всё в норме.       Мэг легонько касается ладонью его щеки, чтобы мгновением позже чмокнуть в другую щеку, но Майк не даётся. Он делает шаг назад и поворачивается, уступая дорогу, но все еще стоит у двери, чтобы закрыть её за гостьей. Мэг заходит в дом. Сразу же в глаза бросается кричащее «LED ZEPPELIN» на футболке Люцифера.       — Привет, Светоносный, — девушка улыбается и ему, и снова не получает улыбку в ответ. Заметив альбом с напиханными внутрь другими листами, она намеревается получше рассмотреть портрет, но Люц тут же хватает свои шедевры.       — Не для твоих глаз, — с нескрываемой злобой выпаливает он. Прижав рисунки к себе, направляется к лестнице.       Майк становится рядом с Мэг и, едва они пересекаются взглядами, Мэг целует его в губы, проскользив пальцами от шеи к голове, прижимая к себе, так нежно и настойчиво отвлекая от дурных мыслей; сперва Майк не слишком рад, но быстро сдаётся, отвечая на поцелуй, пристроив руки на её талии.       Оказавшись на втором этаже, Люцифер оборачивается. Увиденное заставляет всë его нутро сжаться, это физически больно, это невыносимо, когда душа — вновь половая тряпка, и она рвется от того, как её скручивают. Майки, Его Майки целует эту суку в губы, при том что несколько секунд назад не позволил ему, Люциферу, даже прикоснуться к себе. При том, что ночью Его пальцы были в тёмных волосах. Но она девушка. И не сестра. И её Майк сейчас прижимает к себе, целуя явно не в первый (и не в последний) раз. Отвратительно. И, смотря на все это, Люцифер впервые по-настоящему осознаёт, что да, скорее всего она давно ещё позволила ему сыграть на её арфе, что они, блять, регулярно устраивают сраные концерты. А потом Майк возвращается домой и ругает его за всякие мелочи. И как Люц вообще мог подумать, что Михаил такой же неправильный, как он?!       Люцифер вбегает в свою комнату, швыряет альбом к стене. Дурацкая картина стоит на самом видном месте — парень рывком снимает её с мольберта и, не долго думая, выбрасывает в окно.       «Не говори, что любишь меня»       Отчаяние и злость кипят внутри, разъедая. Весь мир кажется бессмысленным и глупым. Пустым. Насмехающимся.

***

      Мэг остраняется, хитро смотря на Майка. Она достает из кармана своей кожанки маленькую красивую бутыль из темного стекла.       — У тебя есть кофе? Я принесла ликёр.

***

      Когда через четверть часа Люцифер спускается с рюкзаком за спиной, те двое уютно сидят на диванчике, негромко разговаривая о чём-то. Заметив парня, Мэг приподнимает кружку.       — Присоединяйся!       Люц, шедший на улицу, оборачивается и в качестве ответа демонстрирует два средних пальца на вытянутых руках. Уходя, хлопает дверью.       — Какой славный у тебя братишка. И, главное, дружелюбный.       Майкл невозмутимо смотрит ему вслед. В крепко сжимаемой в руках кружке ликера больше, чем кофе.