8. Завтрак
21 февраля 2021 г., 10:40
Очередное утро. Не какое-то из тех, которых ждешь с замиранием сердца. Без событий, ломающих жизнь на до и после. Утро, практически не отличающееся от предыдущего.
Обычный завтрак. Никто не думает о том, как на самом деле хорош этот момент. Каждый из таких. Люцифер не поверил бы, что будет вспоминать это утро, несмотря на всю его обыкновенность. В простоте кроется красота. Уж он-то должен понимать. Но не понимает. Никто не понимает до тех пор, пока не лишается этой банальной возможности — завтракать с семьёй. Просто быть с теми, кто дорог. Кто всегда рядом и это уже привычка, а, лишившись того, что вызвало привыкание, жить очень тяжело. Но ещё тяжелее осознавать невозвратность момента. Сотен моментов, которые проплывают мимо, которым ты позволяешь проплывать, забыв про их невозвратность, забыв ткнуть себя носом в настоящее, чтобы насладиться им. Самым обычным настоящим. Пока однажды ты не откроешь глаза, осознав, что жизнь утекает сквозь пальцы, что многое из того, что было на самом деле ценно, уже не вернуть, и ты не насладился им в полной мере.
Люцифер не задумывается о том, что очередной совместный завтрак однажды окажется последним. Он рисует хуй на яичнице Михаила. Кетчупом. Такие вот кулинарные изыски в его очередь готовить.
Завтрак оказывается на столе. Михаил скептично рассматривает содержимое своей тарелки.
— Не лучшая твоя работа, — изрекает он.
— А по-моему, вполне удачный твой портрет, — отвечает младший, и лицо его светится детским весельем.
— Так вот, что ты во мне видишь… — взгляд задерживается на голубых глазах. — Плоские шуточки не делают тебя взрослее. Сортирные темы больше интересуют детей и подростков.
— А я и не хочу быть взрослым.
Майкл меняет тарелки местами.
— Раз уж ты ценитель, — он чуть кивает головой, одновременно ведя ладонью вперёд и открывая её.
— Благородно, ничего не скажешь. Но, ты ведь знаешь, Майки, мне ничего не жаль для тебя…
— Не хочу кетчуп, — перебивает старший. Он выигрывает это маленькое сражение, и Люцифер без капли сожаления размазывает свой шедевр по яичнице, думая лишь о том, что стоило вовлечь в композицию сами яйца. И бекон. Этот так уместно сморщенный кусок мяса. Тогда можно было бы лишь обвести контуры для большей наглядности. Что ж, в другой раз.
И хоть в мыслях Люцифера такая ерунда, выглядит он задумчивым. Частенько шутит с упоминанием дядюшки Фрейда, но к своим действиям его не приплетает. Забавный малый. Малый, который почему-то этим утром не в любимой пижаме с Дональдом Даком, а в белой майке-безрукавке, с голыми плечами и бицепсами, заметно окрепшими за последние год-два. Малый, которого таковым называть уже сложно. Как бы ни хотелось это отрицать, Люцифер сексуален. Уж лучше пусть хочет оставаться ребёнком. И пусть, блять, наденет эту мультяшную пижаму.
Под левой ключицей Люцифера жёлто-зелёный синяк. Его наверняка оставил Михаил. Он помнит, как ударил в это место, и корпус брата чуть повело назад и вбок, но он удержался, тут же отвечая практически идентичным ударом. У Майкла тоже синяк, только ближе к плечу и более синий. Это отзеркаливание просто смешно. Он ведь догадывался. Знал, что минимум половину того, что он сделает с братом, тот сделает с ним. Как всегда. И не был против.
Люцифер не ударил его в кадык, по рукам, ушам или в пах. Не ударил в нос, как два года назад.
— Может, перестанешь на меня пялиться? — говорит Люцифер, пародируя Михаила.
— Я не пялюсь на тебя, — спокойно отвечает старший, хоть и чувствует раздражение от этой пародии, а ещё больше от того, что его поймали.
В ответ Люци многозначительно улыбается, а-ля «никудышный из Вас врунишка, мистер Ширли».
— Я красивый, да? — выглядит он совершенно не сомневающимся в этой непогрешимой истине. Да и Майки мог бы согласиться. Люц ведь признал его красивым, так почему старшему не ответить тем же?..
— У тебя майка в кетчупе.
Люцифер смотрит вниз. И правда. Единственно верное решение в его голове — снять майку. Что он и делает, оттолкнувшись от стола и качаясь на задних ножках стула. Едва очертившаяся усмешка Михаила пропадает.
— Делать так неприлично, — подмечает он, на первом же слоге слыша, какой высокий у него голос, и тут же пытаясь исправить это.
— Как? — голос со стороны двери.
Братья оборачиваются на пришедшего Чарльза. Тот стоит, удерживая согнутую в локте руку на дверном косяке, словно любовно придерживая. Не столько для ориентации в пространстве, сколько для эффектности позы. Он очень хорошо знает свой дом.
— Уходить из-за стола, когда завтрак ещё не окончен. Но я, пожалуй, поступлю так. Прошу меня простить.
И Михаил уходит, взяв тарелку и стакан сока, оставляя Люцифера сидеть с голым торсом, мечтательно подперев подбородок рукой и лучезарно улыбаясь.
— Доброго утра, пап.
***
Тёплый солнечный свет, заполонивший кухню утром, быстро таял, так что спустя час после завтрака от него почти ничего не осталось. Тучи затянули небо, и мрачный бледный свет, казалось, существовал сам по себе и не мог исходить от августовского солнца. Огромные кустистые тучи представлялись Люциферу фильтрами, и очищенный бесцветный свет — как раз то, что нужно ему сегодня. Они преследовали Лоуренс и окрестности уже второй день, кружили на высоте пары миль над землёй и никак не решались на серьезные действия. Люцифера это вполне устраивало. Парень открывает окно в своей комнате, и теплый порывистый ветер треплет его за волосы. Он ощущается на голой коже почти как шёлк. Только вот шёлк не может быть таким приятным. Михаил садится за рояль. Он смотрит вверх прямо над собой — потолки очень высокие. Очень. По форме напоминают купол. По крайней мере, так подсказывало воображение Майка, когда он был ребенком. Купол, как в замке из сказки. Своды концертного зала — подсказывает воображение девятнадцатилетнего Майка, и тот, закрыв глаза, соглашается. Руки опускаются к клавишам, звучат первые аккорды, приглушённо отражаясь от стен. Тишина — замеревшая в волнительном ожидании публика. Майкл играет по памяти. Воображение услужливо подсовывает восторженный шёпот и аплодисменты. Это излишне. Михаил перехвалил сам себя, он это знает — любой пианист может так сыграть. Он открывает глаза. Ни одного восторженного лица. Никакого лица. И вместо сводов концертного зала — распахнутая дверь в комнату, что под самой крышей. Люцифер не хочет, чтобы Майк играл что-то веселое сейчас. Он бы, наверное, захлопнул дверь, услышав «Оду к радости». Или что-то из Моцарта. Или из другой мажорной классики, от которой его тошнит. Но Майк играет то, что нужно. Может, погода действует и на него. Звучит что-то, чего Люц не знает. Он ставит мольберт, пристраивает на нём холст. Передвигает тумбочку, что служит ему подставкой для красок, кистей и прочих нужностей. Затем идёт что-то, как ему кажется, из Чайковского, что не слишком подходит под настроение, но всё равно нравится. И пусть картинка в голове довольно чёткая, он сверяется с атласом живой природы. Произведение снова сменяется. Михаил не закончил предыдущее, и это странно. Но не важно. Он играет что-то, чего Люци не слышал раньше. Эта музыка не радостная и не грустная. «Звучит как меланхолия с проблесками надежды», — думает младший. Подбирать своеобразные характеристики — одно из многих его развлечений. Ещё одно — пытаться угадать, какой будет мелодия в следующую секунду. И все внимание перетекает на это, хотя Люцифер уже начал работу. Ему нравится думать, что Майк играет для него. Он не знает, что так и есть. Он часто рисует под музыку, и иногда она отвлекает его, но чаще — служит фоном. Так что через какое-то время он забывается. Состояние, похожее на транс или гипноз, которое осознаёшь, только когда оно заканчивается. Все мысли исчезают, и в голове полная чистота — сосредоточенность на работе. Если мысли и есть, они плывут одной цепочкой, зачастую не слишком осознанной. А при попытке разобрать звено, уже уплывшее, оно уплывает тем дальше, чем больше пытаешься его вспомнить. Много серого, синего и зелёного. Цвета приглушённые, линии плавные. Но больше резких там, где много белого. Величественного белого, изящно нежного, несмотря на резкость линий. Ещё сгладится. Ветер сдувает лист со стола к ногам Люци, но это не имеет значения сейчас. Воздух меняется, и мерный шум дождя чуть заглушает звуки рояля. Пахнет краской, озоном и мокрой землёй. Впервые после происшествия в столовой у Люцифера не болит голова. Левой рукой — аккорды, поселившиеся в голове; правой — мелодия, быстрая, приковывающая внимание, местами предсказуемая, но от того не теряющая своей красоты. Музыка немного печальна, но есть в ней и что-то спокойно-радостное. Счастье, в самом приевшемся его проявлении. Как обычный, один из сотен таких же, завтрак. Михаил удерживает баланс эмоций, периодически склоняя чаши весов, и в кульминации можно подумать, что это всё же сказ о добре. Но развязка даёт понять, что это не так. Нивелирует эффект от звучащей раньше практически чистой радости. И все начинается сначала, где противоположности перемешаны почти поровну. Так сказал бы Люцифер, если б вслушался, но он слишком увлёкся своим делом. Михаил не стал бы так описывать музыку. Он вовсе не хочет подбирать к ней слов. Всё, что нужно выразить, он выразил в ней. И не уверен, что словами можно передать те же чувства. Он играет произведение снова и снова. Никто не против. Младшему так даже лучше — ничто новое не отвлекает, да и настроение как раз то, что нужно. Люц решает, что спросит позже, что же Майк играл. Только вот мысль эта исчезает, едва вспыхнув галочкой в голове. Время течёт незаметно. Но это не плохо, ведь провести его так — один из лучших вариантов. Не на уроке. Не в нудном ожидании. Не за какой-либо надоевшей работой. Серо-синий фон напоминает облака. Люцифер не планировал этого. Не знал, что получится, до тех пор, пока не начал. Что он знал наверняка, так это то, какими будут цветы. Такими, какими они были вчера. Какими они заинтересовали Михаила. Какими они ему понравились — а Люц не сомневался, что понравились. Ему они тоже симпатичны. Цветы — это красиво. Только вот, если что, дарить их брату как-то слишком не по-мужски. Ещё, они завянут. И Михаил увидит, как всё прекрасное из них исчезает. «Соучастники убийства», — думает он, тут же забывая эту глупость. Люцифер слышит, когда то, что Майк играл кругами, сменяется на что-то ещё. Кисть замирает на холсте. Никак не получается угадать, какой мелодия будет дальше. Люци ждёт, что следующий такт будет таким же, как предыдущий, но он ошибается — в целом, похоже, но одна нота, одна несчастная нота так меняет общее звучание, что Люц едва не вздрагивает. Что-то внутри сжимается, и возникает желание посмотреть, как брат играет. Проследить за его длинными пальцами и понять, из какого иного измерения они достают такие прекрасные сочетания. Так идеально подходящие под настроение. Это произведение Майкл тоже играет не единожды, позволяя младшему продолжить рисовать, за что тот ему безмерно благодарен, хоть и, конечно, об этом не скажет. Люцифер не замечает, когда музыка перестаёт звучать. Не слышит шагов по лестнице. Михаил останавливается у двери, не заходя в комнату. Он смотрит на брата, на видимую часть холста, где наверняка облака. Не говорит ничего, хотя собирался. Ещё пару секунд он скользит взглядом по обнажённой спине и взъерошенным волосам, а потом уходит, чтобы чуть позже вернуться и всё же отвлечь младшего от его занятия. — Пойдём обедать, — негромко говорит он, опершись плечом о дверной косяк. — Я не хочу, — отвечает Люцифер, даже не обернувшись. Михаил не донимает младшего, как тот донимал бы его. Не смотрит, что же тот рисует, чувствуя, что, пока Люц не закончит, это — личное. Он подходит ближе и, хоть картина и притягивала, Майкл не потакает своему любопытству. В принципе, смотреть на капельку краски, застывшую на шее, тоже неплохой вариант. Майк осматривается в поисках одежды: бейсболка на стене и носки у изножья кровати. Даже невероятно. И где обыденный беспорядок? Парень вздыхает, снимая кофту, в которой, видимо, больше не окажется. Он накидывает её на плечи брата, задерживая ладони поверх неё. Возникает спонтанное и невероятно сильное желание поцеловать лохматую макушку. Майкл ёжится от очередного порыва ветра и надеется, что кофта не упадёт, когда он уберёт руки. Так и происходит. Уходя, он закрывает дверь. Обычный выходной. Слишком много свободного времени — к этому Михаил не привык. Он даже думает позвонить в Нью-Йорк, но эта идея так и остаётся идеей. После молчаливого обеда с отцом он устраивается на диване в гостиной с книгой в руках — брошенный Люцом роман Чейза, безжалостный преступный экшн. Не хочется читать что-то из своего. Да и это он не то чтобы читает — скользит взглядом по строчкам, через раз понимая смысл.***
Отвечая, Люцифер не вспоминает даже, что сегодня — его очередь готовить. Он думает, что Майки уже ушёл, но вдруг ощущает руки на своих плечах. Тёплая ткань кофты касается спины. Пару раз он чувствовал, как дрожит, но не осознавал этого. И только сейчас понимает, что замёрз, и что кофта ещё хранит чужое тепло. Возникает желание опустить голову — прижаться щекой к чужой ладони, но, прежде чем Люц успевает сделать это, руки соскальзывают с него. А кофта остаётся. Кофта, в которую он хочет закутаться, потому что она всё ещё тёплая, и ровно по этой же причине не может позволить себе сделать это. Люцифер любит прохладу. Выйти на улицу ранним летним утром или скучающим осенним вечером, подставиться под дуновение ветра и ощущать, что живой. Но если поддаваться этому ощущению слишком долго, сливаешься с ним, и его прелесть тает. Где-то спустя час он спускается, дабы решить три первостепенных задачи: отлить, умыться и попить воды. Он просунул руки в рукава, но застегнуть кофту не удосужился. И уже успел поставить пятно на ней, браво. На обратном пути Люц останавливается у перил, смотря вниз — Майк валяется на диване, закинув свои длинные скрещенные ноги на подлокотник. Возникает ещё одна первостепенная задача. — Хей, Майки, — привлекает внимание и ждёт, когда тот поднимет на него взгляд, — что ты играл сегодня? Сыграешь ещё разок? Старший отвечает не сразу. Точнее, не отвечает вообще. Помедлив немного, садится, закрывая книгу и не оставляя закладки. Он явно не против сыграть, но прежде, чем встать и пройти к роялю, застёгивает кофту на Люцифере. На нём самом — белый пуловер, и Майк чуть закатывает рукава. Он играет самый узнаваемый кусок из середины какого-то произведения и вопросительно смотрит на Люцифера. — Нет, не это, — коротко отвечает младший. Майк играет следующее, на что Люц тоже качает головой. Тогда он опускает взгляд к клавишам, будто задумавшись над чем-то. Решаясь. И следующее, что он играет — не из середины или узнаваемого момента, а с начала, — то, что Люцифер хотел услышать. Увидеть. Михаил замечает его внимательный взгляд и добродушно усмехается. «Что, думаешь, не самая удобная аппликатура?» Люцифер мало что понимает в музыке, но он видит, что правой рукой Майк берёт одну и ту же ноту, но в разных октавах. Та самая нота, не дававшая ему покоя. — Это красиво, Майк, — комментирует Люц, когда звучат последние аккорды. Он не может подобрать слов лучше, да и не хочет. — Спасибо. Люцифер уходит, а Майкл лишь недоумённо улыбается. Не важно, что это было — зато он понял, что играть приятнее сейчас, чем читать. И он продолжает. Люцифер все же заходит на кухню, но при виде еды желание есть пропадает. Нет, она довольно аппетитна. Просто не голоден. Возвращаясь в комнату, Люц проходит мимо Майка… нет, не проходит. Останавливается, услышав что-то новое. В гораздо более быстром темпе, чем всё предыдущее, хотя начиналось оно почти так же медленно. Люцифер чувствует будто, как должна звучать мелодия, но звучит она не так, потому что пару раз Михаил медлил, или затягивал, или поднимал пальцы слишком рано, будто не умеет играть это произведение. Но чем дальше оно развивалось, тем сложнее становилось, и тем увереннее становились движения Михаила. Он лишь баловался в начале. Пробовал играть не так, как надо, не шаблонно, не ожидаемо. При том, что мог гораздо больше. И то, что он сделал с мелодией — эту импровизацию — наверняка не так просто повторить. Это зачаровывает Люцифера. Пальцы бегают по клавишам, не путаясь, а вот музыка путает что-то внутри. Взгляд Михаила сосредоточенный, но он почти не смотрит вниз. — Знаешь, — говорит Люц, всё ещё смотря на чужие руки при затухающей мелодии, — ты так отдаёшься своему делу. Это заметно. Я не много пианистов видел, да и не хочу. Но я думаю, что ты очень, очень хорош. И когда ты играешь, что-то меняется в выражении твоего лица. И руки выглядят такими умелыми, просто созданными для этого. В такие моменты в тебя можно влюбиться. «Я не много художников видел», — хочет ответить Майкл, но молчит. — Но мне не страшно, потому что я уже давно люблю тебя. И больше тут никого нет.
