Part 1. Прикосновения губят снежинки
3 января 2021 г., 15:40
Сынмин обычный, окей? Самый обыкновенный, простой и ничем не выдающийся парень. Просто иногда он, возможно, слышит чужие голоса. И видит их обладателей. Психотерапевт ласково гладит его по голове, говорит, что Сынмин хороший мальчик, а после выписывает ему новый курс оланзапина. Но в остальном Сынмин обычный. Даже те самые голоса так ему говорят, а им не верить нельзя.
***
— Господи боже! — взмолился Бан Чан, увидев, что Хёнджин снова подошёл к его ребёнку. — Только попробуй. — И попробую. — Улыбка у Хёнджина такая, что можно колоть лёд её кривой остротой. И голос вкрадчивый, но холодный — адское отродье, ей-богу. Был понедельник, и Сынмин, как всегда, немного не проспавшийся и понурый, шёл в аудиторию. И хоть сам он думал, что первое у него — философия, Бан Чан знал, что встреча с Джисоном будет раньше. Он снова помотал головой, угрожая Хёнджину. А тот, негодник чёртов, засмеялся. И всё-таки толкнул Сынмина навстречу его как раз бежавшему из-за угла другу. — Да боже мой! — крикнул, едва спасая «своего ребёнка» от неминуемого падения, Бан Чан. Чудом устоявший на одной ноге Сынмин, на груди которого, уже извиняющеся смеясь, лежал Джисон, вздохнул, а затем оперся о стену. — Боже, может, и твой, — только и заметил Хёнджин, всё равно находя момент для подножки. Бан Чан раздосадованно цокнул — сколько чёрта ни корми, он всё равно козни строит.***
— Что ты делаешь?.. — Что ты делаешь? — подобравшись под руку, спросил Джисон. Застигнутый вопросом Сынмин отложил карандаш и отодвинул тетрадь от друга. — Я просто… рисую? — ну не скажешь же, что выводить что-то на полях вместо того, чтобы писать скучнейшую лекцию, ему предложил голос из головы… Потому что если узнает Джисон — узнают все. Особенно мама. Хёнджин усмехнулся, но руку от Сынмина убрал. — Господи, ты можешь прекратить его трогать? — Хочу и буду, — Хёнджин фыркнул, откинулся на соседнюю парту и вздёрнул нос. Бан Чану только его раздутого эго не хватало сегодня… — Нет, не будешь! Ты не должен его отвлекать. — Завидуй молча!.. — Прекратите, — вдруг шепнул Сынмин, ударив себя по голове ладонью. Собравшийся что-то сказать Бан Чан испуганно вздрогнул, кинул виноватый взгляд на вновь затихшего Сымина и только после с тяжёлым вздохом обернулся к Хёнджину. Он заговорил совсем шёпотом: — Он нас слышал?.. Ты доволен? Каким бы чёртовым засранцем Хёнджин не был, Бан Чан знал, что он бы не хотел, чтобы Сынмин их слышал, или, по крайней мере, подавал вид. — Подумаешь, — так же шёпотом произнёс Хёнджин и надул губы. — Больно мне надо. Если Сынмин снова будет их слышать, а тем более видеть, ему выпишут новый курс антипсихотиков, и, может, запрут на какое-то время в больнице. Сынмин лежал в ней целых два раза и каждый раз, помимо исчезновения всякого интереса к их персонам, терял и любой другой интерес — возиться с таким было не то что скучно, а даже грустно. Поэтому Хёнджин, конечно, едва ли хотел бы, чтобы это случилось. Бан Чан не хотел и подавно: из него был плохой инкогнито, но по крайней мере друг, хотелось бы верить, хороший. Не наблюдая больше в Хёнджине стремления чинить пакости, Бан Чан сел по правую руку от Сынмина, как раз там, где был Джисон, и приложил руку к тому месту, по которому себя ударил парень. Мягко провёл по ней ладонью и улыбнулся. После непродолжительной паузы, прошедшей с его «бзика», Сынмин виновато засмеялся в лицо взволнованного Джисона и заверил: — Всё в порядке, я в порядке.***
— Тьма наступает! — закричал Хёнджин, но уже вполголоса, и накрыл глаза Сынмина ладонями, точно они играли в «угадай кто». — Да будет свет, — посмеялся в ответ Бан Чан и дал ему подзатыльник, вынуждающий как минимум одну руку убрать от парня и не мешать ему идти по и так сложной дороге домой. Вчера вечером выпал снег, первый и долгожданный, и весь тротуар был укрыт пушистым и мокрым покрывалом, из-под которого проглядывал местами лёд. — Я вообще-то помогаю. — А-а-а, — недовольно захныкал Сынмин, ухватившись за куртку Джисона и потянув на себя и вверх, точно хотел зарыться в ней от мира. — Как ярко, мои глаза, умира-аю… — Ахах, дурак, — Джисон отвоевал свою куртку одним движением, но не удержался от смеха. — Ты только что не особо волновался об этом. — Ты мне не веришь? Ты мне не веришь, меня ранят твои слова! — Сынмин засмеялся тоже, прикрывая рукой лицо и пряча не то «странный» прикус, за который ему не раз прилетало насмешек, не то кривую ухмылку. Он правда только что заметил, насколько ослепительно белый снег. Хёнджин победно выпрямился и, полный гордости, зашагал с Сынмином нога в ногу. Уязвлённому же словами Сынмина Бан Чану пришлось плестись сзади, заодно бережно придерживая парня за рюкзак и периодически проверяя, не загнулся ли ворот пальто, не продувает ли шею, не растрепалась ли так тщательно укладываемая с утра причёска. В общем, даже несмотря на то, что места на тротуаре ему не досталось, лишним себя Бан Чан не почувствовал и даже, напротив, посвятил себя заботе о своём человеке сполна. Он бы вряд ли помог с чем-то серьёзным, будь то драка или авария, но вот делать такие мелочи, от которых самому становилось хорошо и приятно, а парню — спокойно, — мог повторять бесконечно. — Кстати, ты сегодня… — Ничего не делал, — подсказал другу Сынмин и бегло улыбнулся. Не хватало ещё, чтобы Джисон задумался о том, что Сынмин сегодня себя ударил (на самом деле он ещё и сказал себе что-то, но этого, к счастью, Джисон не слышал), и рассказал об этом маме. А мама врачу. А врач бы всё равно пересказал это Сынмину обратно. Проходили уже. Подобные «фокусы» у него отмечены в личной карте фразой о симптоме самоповреждения. Поначалу Сынмин бил себя по голове, говоря «прочь» неожиданным голосам, потом он стал проверять, настоящие ли в комнате люди, ударяя себя по рукам и следя за их реакцией, а однажды, играя с одним таким «человеком», он едва себя не поджёг — один голос подбивал его проверить, испугается ли другой. Испугался. И больше Сынмин себя не избивал. Да и слуховых галлюцинаций больше не появлялось — оланзапин, чёрт бы его побрал. Кстати, тот самый «один голос» называл себя чертякой. В какой-то момент, Бан Чан сам не заметил, рука Сынмина оказалась вложена в его ладонь, потому что холодная, а он потерял перчатки. Бан их честно искал весь вечер, чтобы как ни в чём не бывало подложить в карманы, но Хёнджин, будь он неладен, отлично умел прятать. У него самого всегда горячие пальцы, всегда чистое сердце и светлая голова, вот он, не задумываясь, и спешил греть Сынмина, у которого, в зависимости от настроения и прописанного курса, всё либо так же ясно и тепло, либо полярно. Сынмин молча обнял руку в ответ и воззрился в небо, давая шанс думать, что сжал пальцы случайно. Со временем Сынмин понял, или даже скорее догадался, начав понимать природу своих проблем, что вечно говорящие с ним люди, какими бы похожими на реальных они ни были, не могли осязаться. Он их видел. Буквально. Слышал тоже. Он иногда ощущал их, осознавал их присутствие и даже как-то к ним прикасался, но прикосновения прекратили быть тактильными в какой-то момент, и Сынмин будто проснулся — он снова был обычным и ничем не выделявшимся из толпы, а его мысли сопровождала тишина. Ещё позже Бан Чан заметил, что они шли рядом, нога в ногу, как до того Хёнджин, и даже вроде бы вровень дышали. А вот Хёнджин вздыхал, грустно, обиженно и лениво выпуская пар через надувшиеся недовольством губы. Взглядом он провожал уже ставшую далёкой фигуру Джисона, а рукой крепко держался за рюкзак Сынмина, максимально его тормозя не то из вредности, не то от желания ещё чуть-чуть понаблюдать за уходившим Ханом. — Боже мой, — глядя за его унылой миной, произнёс Бан Чан, но руку не выпустил. — Хватит делать вид, что ты страдаешь. — Да куда уж мне, — нехотя отбился Хёнджин и всё-таки бросил идею с рассматриванием силуэта. — Моё призвание — приводить к страданию через наслаждение, а твоё — страдать в надежде на него, так что нифига я не делаю ничего. — С чего ты взял, что я страдаю? — Ни веселья, ни секса, ни всплеска эмоций… Разве можно не страдать, будучи таким ограниченным. Сынмин улыбнулся, уже без стеснения обнажив свои зубы, и стал мотать головой. — Слышал, горе от ума. Так что я бы не гордился тем, что тебе-то страдания не ведомы, — не выпуская руки, которая задрожала вместе с телом парня, максимально спокойно ответил на шпильку Бан Чан. Если Сынмин их сейчас слышал и знал, что это именно они, а не кто-то другой, кто якобы мог говорить с ним «рядом», то в его глазах Бан Чан хотел выглядеть если не круто, то не убого. Если же всё было лишь совпадением, и Сынмин не подозревал, что эта парочка до сих пор рядом, то быть крутым хотелось тем более. — Ах ты сука!.. — Сходи помолись, Хёнджин-а. Внезапно вновь сделалось хорошо, хотя настроение, казалось бы, только что начинало ползти вниз. Сынмин потряс головой, отгоняя от себя лишний задор.***
На самом деле Сынмин не был дураком и давно знал, что люди, которых он видел и слышал, иногда не были настоящими. Его уже давно убедили, что за ним никто не следит и «некоторые события», якобы вызванные слежкой, — это лишь плод его сломавшейся фантазии. Когда это только стало происходить, и Сынмину, уже определённому «для более глубокой диагностики» в диспансер, говорили, что преследующих его фигур ангелов и демонов не существует, он нервно и неловко смеялся, а после переводил взгляд за спину, якобы прогоняя оттуда всех своим «кыш-кыш». Всегда стоявшие там в это время парни опускали головы и смотрели на него исподлобья виноватыми, полными искренней преданности глазами и иногда как-нибудь оправдывались. Но не уходили. Сынмин менялся в лице, тоже погружался в тоску и становился подавленным, и просил не давить на него. Говорил, что ему нужно подумать и что все должны немедленно пойти прочь от него и ни в коем случае не перебивать, пока он размышляет, кому верить и как с этим жить. Он, в отличие от других «диагностируемых» в той больнице, не винил никого в своём состоянии, не впадал в апатию, даже если начинал думать, и почти не нёс бред, но всё ещё вёл себя неадекватно и утверждал, что он особенный и имеет личного ангела-хранителя, который прямо сейчас в комнате и кусает губы. С тем самым чувством «неодинокости» он не просыпался уже года три и, если честно, не очень хотел начинать. Бан Чан сидел напротив кровати и любовно смотрел за тем, как нехотя и лениво просыпался Сынмин: хлопал шарящими по комнате глазами, причмокивал и трепал собственные волосы. На миг он остановил на Бан Чане взгляд, скользнув по нему, впрочем, без особого интереса, и только затем улыбнулся. — Доброе утро, — безрадостно отозвался он, но всё равно не убил желание Бан Чана любоваться им. — Щеночек, — засмеялся, тоже заметив его грустную, но всё равно милую мину, Хёнджин. — Согласен, — будто сам от себя не ожидал, произнёс Бан Чан, так и не оторвавшись. — Ты прямо чертовски прав. Хёнджин остановился, улыбнулся и вдруг ринулся к Сынмину на кровать, упал лицом в подушку и радостно запищал, что этот день он отметит в календаре, потому что на его замечания снизошла божья благодать. Уличив будто извне взятую мысль о том, что сегодня праздник, Сынмин ещё раз улыбнулся и взглянул на постель. — Было бы крайне славно, будь сегодня возможно пропустить день. Только что обрадованный Бан Чан замер. Вычурная манера речи была плохой приметой Сынмина, которую он и сам в себе усиленно душил, но ещё больше и усиленнее это делал его лечащий врач. А отправлять к нему своего человека Бан Чан как минимум не хотел. Как максимум, ему было страшно снова расстаться. Формально ни он, ни Хёнджин никогда не отпускали парня, но сам парень «отпускал» при этом их, уходя вглубь себя и отказываясь от веры. — Ты сейчас тоже слышал?.. — Хёнджин кивнул и сел рядом с Сынмином, проверяя его температуру губами — у заболевающего Сынмина был страшно холодный лоб. По его взгляду было понятно, что всё пока ещё в норме, но они понимали, что это уже вопрос времени. Сынмин в них верил, Сынмин в них нуждался, но он больше не имел права их видеть и слышать, это было для него чревато. Сынмин в них верил, а они верили в Сынмина, молясь (Хёнджин, конечно, так не делал) о том, чтобы он снова не оказался из-за них в ловушке. Но больше юноша не подал виду, будто бы слышит их — мягко качнул головой, высвобождаясь из рук Хёнджина, встал с кровати и неспешно поплелся в ванну. Бан Чан, напряжённый, как тетива, встал за ним следом, а только что пищавший Хёнджин и вовсе побежал наперегонки, чтобы успеть, видимо, выдавить на раковину всю пасту.***
День был скверный. Предчувствие было отвратительно сильное, настроение скакало, словно на американских горках, а крепкая убежденность в том, что его вновь навещали голоса, не покидала… Сынмин кутался в самую большую кофту, которую смог найти, и прятал лицо за маской. Потому что иначе он мог неконтролируемо улыбнуться или сказать что-нибудь своим «ангелам-хранителям», пусть бы у одного из них и были чёрные кожистые крылья и отвратительно чёрное чувство юмора. Ещё и Джисон, словно ужаленный, крутился рядом и спрашивал про самочувствие. — Всё хорошо, всё в порядке, ясно? — немного раздражённее, чем следовало. — Да? Что-то ты не выглядишь на «всё в порядке». Максимум на «не так плохо, как может показаться». — Значит, тебе и показалось… Правда так стрёмно? Джисон улыбнулся в ответ, потрепал Сынмину волосы и неопределённо хмыкнул. — Так ты расскажешь, то случилось? Бан Чан превратился в слух, почти прикоснувшись к Сынмину телом. От его ответа сейчас зависело многое, если не всё. —Нет. Я просто не выспался, наверное. — Руки и щёку обдало знакомым теплом, говорить о котором другу было нельзя. Да и себе, если честно. Поэтому Сынмин зажмурился, чтобы не увидеть вдруг, помимо иллюзии прикосновения, и того, чьё оно, и неконтролируемо сжался, продолжая шептать: — Приснился плохой сон, просто сон. Я испугался сна, поэтому выгляжу плохо. Джисон, очевидно, поверил, а вот куда больше знавший Бан — нет. Он уже понял, что они с Хёнджином и были тем «страшным» утренним сном. Хотя в этот раз, возможно, всё и было немного иначе. Не только потому, что Сынмин уже вырос и мог держать язык за зубами (у этого парня на самом деле хорошо с хранением тайн, Бан Чан в курсе), но и потому, что ощущение страха было другое, новое. Оно путалось в вечном переживании за человека, смешивалось с обеспокоенностью им и почти терялось в чувстве всеобъемлющей заботы о нём, но всё ещё неявно витало в воздухе и будто намекало, что Сынмин плох тоже из-за него. Проверяя свои догадки, Бан Чан наконец обернулся к Хёнджину, тоже успевшему прижаться к парню во время разговора с Джисоном и так не отпустившего. — Ты не чувствуешь ничего… странного? — Чёрт тебя разберёт, что ты считаешь странным, — Хёнджин не смог удержать себя от желания наступить Сынмину на ногу, отдавливая её до тех пор, пока она не затечёт. — Ощущения, как перед грозой, — весьма и весьма неопределённо для прислужника Бога. Но Хёнджин, кажется, понял, и спустя мгновение кивнул, оставив человека в покое. — Я чувствую, как тучи сгущаются, но клянусь, я не контролирую погоду. Бан Чан знал, что его напарник не врёт, и от этого ещё сильнее напрягался.***
Туч было впрямь много в последние дни: небо полнилось ими и почти выливалось через край, расстилая по земле тяжёлый серый туман, так непривычный поздней осенью. Или же то был вовсе не туман? Уже третий день видевший хмарь Бан Чан вдруг заметил, что в этот раз завеса наступала быстрее, будто летела на них, и предупреждающе раскрыл пушистые крылья, одним из них оттеняя Сынмина, и приготовился к бегству. В любой неясной ситуации бег куда лучше безрассудного шествия напролом. Неприлично быстро сгущаемый сумрак приближался, окутывая серой поволокой город. В нём уже начали тонуть дома, дороги, фонари… — Айгу, ты правда думаешь, что эта штука сюда доберётся? — неспешно, но опасливо идя за спиной у Сынмина, как раз готовившегося покинуть здание университета, спросил Хёнджин, который чувствовал решимость Бан Чана и так же видел и мрак, и абсолютную незаинтересованность в чём-либо Сынмина: с того дня, как ему якобы приснился дурной сон, тот всё чаще подавал признаки болезни и всё реже проявлял увлечённость. — Я не думаю, я уверен… И очень надеюсь, что в кои-то веки Сынмин нас услышит «когда надо» и побежит, как только приблизится мрак. А это был именно он. Древнее безликое божество, порождённое мглой и хаосом, воплощённое царство тьмы и спутник самой Ночи. С тех пор, как солнце воссияло над людьми и место архаичных существ занял новый Всевышний Бог, Мрак был усмирён и спокойно спал в своей преисподней колыбели, но иногда, совсем редко, он просыпался и всё, до чего добирались его руки, тянул во тьму — беспросветный горький туман и был его вестником. Едва вышедшего Сынмина поразила вспышка: что-то мягкое и невесомое коснулось плеча, обнимая доли секунд сквозь куртку, и скрылось, растворившись в коротком сиянии фонаря, улетевшего в бездну. Тело непроизвольно дёрнулось, руки потянулись вперёд, и не осознающий пока, что случилось, но отчаянный Сынмин крикнул вслед растворившей свечение темноте: — Бан Чан! — и ринулся за ним в мрачную пустоту. Сынмин стоял, всё ещё вытянув руку, и неприлично громко дышал, борясь со сдавливающими грудь объятьями. Теперь он отчётливо видел и ощущал руки Хёнджина, который изо всех сил держал его в стороне от уходящей тьмы. — Хёнджин, пожалуйста, скажи, что с ним всё в порядке? Но Хёнджин лишь перехватил его так, чтобы не сжимать сверх меры, и уложил голову на плечо, безрадостно вздохнув. К ним как раз бежал всполошившийся Джисон, и послабление в груди было лишь необходимостью для ответа ему. — Сынмин-а! — ворвавшись, точно тайфун, в кабинет декана, вскрикнула мама и бросилась парню на плечи. — Сынмин-а, как ты себя чувствуешь? — Со мной всё хорошо, мам, — отняв от себя её руки, с улыбкой осведомил Сынмин — объятья родительницы мешали Хёнджину, который тоже сидел рядом (на самом деле он буквально сидел на коленях) и прижимался. — Всё хорошо? Всё в порядке? Ты уверен, что всё в порядке? Тебя ничего… не тревожит? — хоть её ладонь и опустила плечо, но она стала ощупывать сыну лоб и поправлять пряди волос. С этим Сынмин уже ничего не мог поделать, поэтому лишь кивал. — Да, всё правда в порядке. Возможно… — как ни крути, а его поступок видело аж несколько человек, — мне показалось, что я что-то слышал, вот и отреагировал по привычке, ничего такого. — Несколько студентов, включая Хан Джисона, который привёл его сюда, видели, как он рванул с места с криками и тут же остановился. — Да? — её сын кричал порой, но лишь будучи в крайне тяжёлых состояниях — сейчас же он сидел, культурно улыбался, говорил коротко и связно и, более того, не подавал виду, что в комнате есть посторонние. — И что же ты кричал? — Он звал какого-то «Бан Чана», — вновь холодно раскрыл его декан. — Ты звал Бан Чана? С ним что-то случилось? — мама присела на корточки перед ним и стала поглаживать коленку. Ютившийся на этой коленке Хёнджин тихо фыркнул и теснее прижался к животу Сынмина. Он вообще вёл себя достаточно тихо, приземлённо и странно с тех пор, как куда-то подевался Бан Чан, но часто недовольный его поведением Сынмин не чувствовал от этого радости. — Не знаю. Я его не видел, клянусь. — Хорошо, хорошо, тогда что это было? Почему ты так внезапно позвал Бан Чана? Он тебе сказал что-то? А Хёнджин? Его ты видел? — его он видел. Но в ответ всё равно покачал головой. Мама облегчённо вздохнула, ещё раз коснулась его чёлки и только затем встала. — Простите за беспокойство, Пак-сомбеним. Спасибо, что присмотрели за моим сыном, — она поклонилась, затем взяла за руку Сынмина и заставила его встать и поклониться вместе с ней ещё раз. Хёнджин от поклона отказался.
