Чего не хватает диктатору?

      Держа его за руку, у Гермионы не возникало ощущения, что всё будет хорошо. Напротив, когда он запер её в комнате, отобрав у неё палочку и поставив мощное охранное заклинание, она была уверена, что Том не только не передумает, но и никогда не сделает ничего, из предложенного ему.       Он не одумается.       Когда дверь закрылась, скрыв его ледяное выражение лица, Гермиона рухнула на кровать и уставилась в потолок. Недовольный Живоглот тут же дал о себе знать шумным фырканьем и тяжестью на животе. Он помял ей весь живот, то и дело выпуская когти и оставляя затяжки на платье.       Гермиона даже не сняла его с себя, даже не накричала. Она взяла подушку и закрыла ею лицо.       — Бестолочь, — устало прошептала Гермиона в подушку и выдохнула.

***

      Противоречивые чувства накрыли Тома с головой, но он, всё ещё хватаясь за остатки логики, старался не обращать на них внимания.       В кабинете было пусто и темно. Том сел в кресло, опёрся локтями о столешницу и опустил голову на ладони. Он устал. День выдался паршивым. Две палочки лежали перед ним, а он даже не думал о том, чтобы разбираться с так невовремя появившимися проблемами. В середине июля должен был состояться приём, который устраивал Министр Магии. На этом приёме, по старому обычаю, приветствовали британских выпускников магических школ. Этот приём должен был состояться несмотря ни на что. В то же время не было более подходящего времени для объявления официальной помолвки.       Том с сомнением посмотрел на палочку Гермионы.       А надо ли ему оно было вообще?       Он растёр руками лицо, после чего включил свет в кабинете, открыл ящик верхний ящик письменного стола и бросил в него палочку девчонки.       Том открыл зачарованную папку и достал из неё стопу бумаг, надел очки и начал вчитываться в их содержимое. Никто не отменял его работу.

***

      Корбан встал у двери в комнату Гермионы и постучал:       — Ты вернулась?       Девчонка сбросила с себя подушку и резко села, из-за чего Живоглот потерял равновесие и пушистым недовольным клубком скатился на её бёдра.       — Да.       — Как всё прошло?       — Отвратительно.       Яксли опёрся о дверь Гермионы спиной и сполз по ней, усевшись на полу.       — У меня тоже.       Оба почти синхронно тяжело вздохнули.       — Скорее всего, после сегодняшнего, Том меня никогда из этой комнаты не выпустит.       Корбан растёр затылок и обхватил руками колени.       — Белла считает, что у меня любовниц больше, чем у султана жён. И ты в их числе.       — Что? — Гермиона резко встала на ноги. — Но это же неправда!       — Теперь её невозможно переубедить.       — Нужно что-то с этим делать, — она подошла к двери и прикоснулась к ручке, но её оттолкнули чары. — Мистер Яксли, не позволяйте ей манипулировать и пользоваться вами. Скажите ей всё под сывороткой правды. Вы же…       Корбан побледнел:       — На подобное унижение я не пойду.       Гермиона раздражённо фыркнула и уселась прямо на пол напротив двери и тыкнула в сторону двери пальцем:       — Вот из-за таких упрямцев, как вы, всё так и запутано в отношениях. Нет, чтобы намотать свою гордость на кулак и сделать решительный шаг, вы, как самая трусливая кошка на свете, закрываете лапами уши и зажмуриваете глаза при виде мыши.       — Кто бы говорил! — Корбан весь покраснел, разворачиваясь к двери лицом и ударяя по ней ладонью. — Если бы ты вела себя так, как советовал тебя я изначально, то не сидела бы здесь взаперти!       — Если вы, мистер Яксли, называете «советами» то удушение на балу, то я даже не знаю, что тогда «добро» или «уважение» в вашем перевёрнутом мировоззрении, — Гермиона фыркнула и отвернулась, прижав с силой к груди Живоглота.       — Я не собираюсь извиняться.       — Уже поздно для извинений.       — И вообще… — Яксли поднялся на ноги, — ты невыносима.

***

      «Ты живёшь в страхе, — пишет Гермиона на листе бумаги. — И страх этот подчиняет твой рассудок, разрывает человека внутри тебя и создаёт огромную пробоину в твоей груди — там, где должна быть человечность. Ты превращаешься в дикого зверя, загнанного в угол обстоятельствами и людьми. Ты отчаянно пытаешься найти выход, но выхода нет».       Дом наполнен шумом и суетой. Слуги приносят ей еду, свежие вещи и всё, что Гермиона попросит. Они даже передали корзину с персиками, которую, как Гермиона считает, отправил ей Корбан. Все заняты приготовлениями к балу. Она считает, что эти каникулы самые отстойные в её жизни.       На полу стопками сложены прочитанные книги, разбросаны бельё и одежда, на столе стоит полный зачарованный графин холодного лимонада. Гермиона пьёт его, умирая от жары. По её вискам струится пот и мажет щёки. Жарко. Очень жарко.       Она пишет длинное письмо, ответа на которое, вероятно, не получит никогда.       Живоглот, забившись в тёмный угол под кроватью, лежит на спине и лениво машет своим хвостом. Он умирает от жары с завидной регулярностью каждое лето.       Гермиона пишет письмо, кусает в задумчивости кончик пера и наблюдает за тем, как перед домом министра возводят белоснежные шатры и украшают гирляндами ветви деревьев.       Она почёсывает пальцами бедро пониже кружевного белья. Пьёт лимонад, откидываясь на спинку стула и отрывая стопы от тёплого паркета. Стул немного скрипит, когда Гермиона забрасывает ноги на столешницу и ощущает, как тёплый-тёплый ветерок из приоткрытого окна, что слегка качает тюль, начинает немножко ласкать её босые розовые ножки.       Пот стекает по её бедру и падает на пол. Гермиона бросает перо на столешницу и опускает веки.       Ей жутко скучно. Невыносимо одиноко. Грустно и лениво. А ещё совершенно нечем заняться.       Минуты в тишине пролетают незаметно, Гермиона даже начинает дремать в таком-то неудобном положении. Но в её комнату врываются вихрем несколько служанок, которые заносят пакеты и коробки с одеждой, подушечки, на которые уложены украшения, и кучу всяких принадлежностей для приведения внешности в презентабельный вид — от фена и массажёра до пилочек для ногтей и ультрафиолетовой лампы.       Гермиона лениво поднимает веки, когда две служанки распахивают двери в её ванную и заходят внутрь, чтобы наполнить её.       Спустя почти две недели тишины и отсутствия общения с другими людьми, Гермиона даже не рада их видеть: наоборот, она раздражается из-за прерывания её сиесты, так плотно вошедшей в распорядок дня.       — Что вам надо? Кто вас сюда послал?       — Господин…       — Передайте господину, что может не утруждаться — я из комнаты не собираюсь выходить этим вечером, и мой домашний арест может считать добровольным отшельничеством.       Гермиона взмахивает рукой так, будто отваживает от лица муху, и снова устраивается в позу, которая наиболее подходит для сна.       Пахнет цитрусовыми ароматическими маслами из ванны. На стол ставят тяжёлую чашу из цветного стекла, в которой переливаются на солнечном свету недавно помытые фрукты.       Гермиона приподнимает одно веко, но вновь его закрывает.       — Уходите. Не мешайте мне заниматься важными делами.       — Важные дела — это лежание в позе изнывающего от жары тюленя у письменного стола? — холодный голос едва ли способен скрыть насмешливые нотки.       — Господин, — Гермиона слышит шелест форменных юбок и торопливые шаги, а после наступает тишина. Она понимает — они остались наедине.       Гермиона медленно подаётся вперёд, спускает ноги на пол и встаёт с кресла. Одна половина пеньюара спущена, оголяя ключицу и плечо. Она совершенно не прикрывает своё нагое тело руками и смотрит на него таким уставшим взглядом человека, который познал всю сущность и тлен бытия, что это вызывает только подавленный полусмешок-полукашель.       — Чего надо? — Гермиона забирается в кровать.       — Завтра приём.       — Так завтра, а не сегодня. И?       — Ты будешь моей спутницей.       — Нет.       — Это не вопрос.       Она пульнула в него подушкой:       — Я не желаю быть твоей спутницей.       Том поймал подушку и бросил её в Гермиону:       — Меня не волнуют твои желания.       Гермиона отбила подушку в воздухе ногой и та попала в одну из коробок.       — Я считаю наш разговор исчерпывающим, — сказала она, гордо повернувшись к Тому задницей и уткнувшись в первую попавшуюся книгу.       Том поймал правую лодыжку Гермионы, крепко её ухватил и потащил на себя с кровати.       — Ещё чего.       Гермиона взвизгнула и ухватилась за матрас руками. Том упорно потянул сильнее. Гермиона стала брыкаться и пинаться. Том не реагировал на её действия. В итоге Гермиона оказалась почти целиком в воздухе, только руками, грудью и головой она была на кровати.       — Ах ты гад! Гад-гад-гад! Гад ползучий!       — Если ты не хочешь, я тебя заставлю. И не думай, что я не смогу.       Том поудобнее перехватил Гермиону и рывком оторвал от кровати. Всего на одно мгновение она была уверена, что столкновения с полом ей не избежать. Но Том поймал её, крепко обхватив за талию и буквально на манер мешка потащил в ванную. Гермиона билась, пиналась и ругалась. Она излила на него всю желчь и весь яд, что накопились в ней за все эти две недели пребывания в одиночестве. Том же все её откровения выслушал с гранитной маской на лице, прежде чем бросить в набравшуюся ванную. Тёплая вода охватила Гермиону. Она стукнулась ягодицами о дно и едва успела ухватиться руками за бортики, предотвратив удар головой. Вода поднялась вверх, мощный всплеск и часть воды оказалась на полу и одежде Тома.       Он снял с себя пиджак, закатал рукава, стянул с шеи галстук и расстегнул несколько перламутровых пуговиц, оголяя основание шеи и ключицы. Гермиона шумно дышала, когда Том взял губку и мыло.       — Ч-что т-ты…       — Неужели неясно?       — Ты вздумал купать меня? — Гермиона вцепилась в бортики ванной так, что пальцы посинели. Она всё ещё была в белье и… — Нет, — она тихонько рассмеялась. — Нет-нет, конечно же, ты шутишь.       — Моё чувство юмора не настолько плохое.       Том намылил губку и отложил кусок мыла в сторону. Он начал с её ног, проигнорировав то, что Гермиона всё ещё всем своим видом была яро против этого. Она бултыхалась, пиналась, яростно фыркала и даже почти ударила пяткой его по лицу, но Том, надо же, успел ухватить её за ногу и удержать розовую пятку от своей щеки.       Вода плескалась и падала на кафель, капли летели во все стороны, и Том уже сам промок. Гермиона видела, как под белоснежной тонкой влажной сорочке вырисовываются контуры его мышц и хлопковой майки.       К сожалению, она не могла раскачать ванную и перевернуть её на Тома, но ей этого очень сильно хотелось, как и зарядить ему пяткой по затылку, ткнуть большим пальцем в глаз, ударить коленом в грудину, утопить, в конце-концов, в воде.       Но он, на удивление, отлично справлялся с её гневом и всеми атаками, умудряясь при этом даже иногда касаться мыльной губкой её ног и постоянно издевательски усмехаться. Всё насмешливее, всё ехиднее.       А потом он просто взял и бросил губку на пол, будто она ему больше не была нужна. Стянул с себя одежду и прямо голым, то есть полностью голым, абсолютно голым залез к Гермионе. Та быстро подобрала ноги к груди и обхватила руками грудь, скрывая вставшие от лёгкого сквозняка и прохладной влажной одежды соски.       — Давай поговорим.       Гермиона ощутила, как у неё начало нервно дёргаться верхнее веко правого глаза. Нервный тик, который говорил только об одном:       — Да как же ты меня заебал! Нам не о чем больше разговаривать! Я никуда отсюда не уйду!       — Хорошо.       — И на балу меня не будет!       — Отлично.       — И видеть я твою рожу не хочу!       — Замечательно.       Гермиона схватила бутылку с шампунем и бросила её в его лицо. Том поймал:       — Спасибо, — он открыл пластиковую крышку и понюхал. — Магнолия. Приятный запах.       — Приторный, отвратительный, невыносимо вонючий аромат, — на одном дыхании произнесла Гермиона и швырнула в него бальзам для волос.       — Ты такая заботливая, — Том поймал другой рукой флакон и поставил его на пол.       Пена для ванной осталась последней, что было со стороны Гермионы и до чего она могла дотянуться.       — Ты меня бесишь. Бесишь! Бесишь! Бесишь! — она пнула его правой ногой в левое плечо. — Бесишь! Бесишь! — левой куда-то в грудину. — Бесишь! — зарядила в его голову флаконом пены для ванной.       И вдруг после этого он резко обмяк.       Как-то совершенно неестественно его голова запрокинулась назад, рот раскрылся, мизинцы стали нервно поддёргиваться в воде.       Воспользовавшись моментом, Гермиона вылезла из ванной, взяла полотенце с полки и ушла в комнату. Там она разделась, вытерлась и сразу же стала одеваться: комплект белья с самыми сложными застёжками, боди, джинсы, ремень, кружевные носки с рюшами и даже туфли из тонкой мягкой кожи.       То, что в ванной была полнейшая тишина, Гермиону не беспокоило. Напротив, она зашла туда только после того, как взяла в руки столовый нож. Он всё также неестественно лежал. Другая бы, на месте Гермионы, решила, что он мёртв, но уж она-то знала насколько Том был живуч. Максимум, что она с ним бы сделала — это вырубила бы его.       Подойдя к Тому ближе, Гермиона взяла шампунь, запах которого так ему понравился, открыла. Перевернув флакон в руках, она сделала единственное, что пришло ей в голову на тот момент: выдавила содержимое в рот Тому.       Том заморгал, отвернул лицо, начал сплёвывать шампунь и размахивать руками.       — Вкусно? — Гермиона, как истинная садистка, выдавила шампунь и на его волосы смачно и много. — Тебе нравится? — пропела она, хватая его за затылок и силой склоняя к воде.       Нет, может быть, для вида, но Том ей сопротивлялся, однако, всё равно оказался лицом под мыльной водой. Он ухватился за карман на джинсах Гермионы и потянул её на себя. Гермиона отпустила его голову и ухватилась руками за стену, удерживая равновесие. И это стало её ошибкой. Вместо того, чтобы убрать руки и выпрямиться, Том обхватил Гермиону за её бёдра и резко потянул на себя. Гермиона снова оказалась в воде. Теперь уже сверху Тома, обхватывая руками его шею и плечи.       — Что ты творишь? — зашипела она ему в лицо.       Вода уже была не очень-то и горячей, скорее даже еле тёплой.       Том ей не ответил. Он обхватил одной рукой её затылок и, надавив на неё, приблизил к себе так, чтобы поцеловать. Его губы были горькие от мыла. Противно горькие. Он укусил Гермиону за губу сильно и настойчиво, потом ещё раз и уже сильнее и болезненнее. На глаза Гермионы навернулись слёзы, когда он надавил пальцами на её челюсти, заставляя отрыть рот.       Его язык был горячий и мокрый, покрытый мылом и очень горький. Он вылизал губы с внутренней стороны, коснулся кончиком языка её дёсен, прошёлся по её зубкам, после чего встретился с её языком и стал делать такое, от чего Гермиона буквально забыла, как дышать. Он переплетал свой язык с её, тёрся и касался кончиком под ним. И всё давил и давил, вынуждая Гермиону не двигаться и не давая возможности даже укусить его за язык, чтобы прекратить всё это.       А когда он закончил, Гермиона даже не успела опомниться, как Том разорвал на ней боди вместе с бюстгальтером. Маленькие груди оказались обнажёнными, а розовые соски торчащими. Видимо, Тому понравилось то, что он увидел, поэтому он начал мять её груди пальцами и ладонями, нежно поглаживая подушечками больших пальцев вершины сосков.       — Давай поговорим, — снова предложил он, наблюдая за тем, как лицо Гермионы покраснело и начало гореть, как она едва сдерживала свои стоны, закусывая свой указательный палец.       — Моё мнение не изменилось. Я сказала тебе всё, что думала, и… — посмотрела в проём двери, в котором сидел Живоглот и любопытным взглядом осматривал всё происходящее. — Перестань.       — Нет, — он потёрся своим вставшим членом о её промежность, обтянутую джинсовой тканью. — Я тебя хочу и ты меня хочешь. Зачем нам останавливаться?       — Я тебя не хочу!       — Хочешь.       — Нет.       — Да.       — Да, хочу, — взвизгнула Гермиона, когда Том расстегнул ремень и пуговицу на её джинсах. — Но я не хочу просто секса, как ты не понимаешь? — он расстегнул молнию на ширинке и стянул с её упругой задницы джинсы вместе с трусиками. — Я хочу другого.       — Денег?       — Нет.       — Внимания?       — Нет.       — Уважения?       — Любви я хочу. Любви. Хочу, чтобы ты любил меня, а я любила тебя. Чтобы мы взаимно любили друг друга.       — Ты меня любишь?       — Нет.       — И я тебя тоже. Но это же не мешает нам удовлетворить наши… — Том обхватил горячий вставший член Гермионы рукой, — …потребности?       — Мешает.       — А я сказал — не мешает.       — Мешает, чёрт бы тебя побрал! — Гермиона вильнула бёдрами назад и застонала. — Хватит. Перестань.       — Давай разумно, — тихо и спокойно начал он, продолжая лениво ласкать рукой её член. — Воздержание неполезно. Из-за избыточного сексуального воздержания сложно… всё обдумать как следует, отреагировать друг на друга, может быть, даже услышать друг друга правильно. Давай. Не секс, а взаимные ласки. Просто нежность и… немного… — Том стал нежно оглаживать её головку, — …капелька запретного.       Гермиона ощущала пропасть, что пролегла между ними, физически. Она сдавливала и заставляла склонить голову, пойти на уступку. Очередную уступку.       — Нет, — повторила она столь же спокойно, сколько и он.       Молчание.       Он убрал руку.       — Хорошо, я услышал тебя.       Но понял ли?       Гермиона встала, стянула с себя порванную одежду, потом туфли, носки, джинсы вместе с трусиками. Она стояла перед ним обнажённой в воде ванной, которая была мыльной, но при этом ещё и серой. Гермиона взяла в руки лейку и кусок мыла.       — Так и будешь сидеть?       — Да. Тебе разве не нравится, что у твоих ног сижу я?       Гермиона подняла ногу и опустила её на его лицо. Том поцеловал пятку, поднялся выше, сделав дорожку из поцелуев до большого пальца, потом взял его в рот, нежно посасывая.       Это возбуждало. Унижение, оскорбление, подчинение, даже насилие — возбуждало. Хотя до него Гермиона никогда не была такой. Никогда.       — Обмен властью… тебе нравится?       Том лизнул её между большим и указательным пальцем, и лишь потом оторвался, чтобы ответить:       — Если сверху будешь ты — да.       Гермиона встала на обе ноги и, подошла к нему ближе. Мыло снова мешалось, Гермиона положила его на полочку, включила тёплую воду, погрузила в его волосы руку и притянула к своему паху его лицо. Он коснулся губами её головки, а потом обхватил ртом и взял сразу. Глубоко в рот. Гермиона ощутила, как его губы сомкнулись на основании, его язык касался члена по всей длине, как и нёбо. Он сосал жадно, будто пытаясь её сожрать в приступе ненасытного голода. Гермиона ощущала, насколько узкое у него горло, как он едва ли делает вдохи и выдохи, часто задерживая дыхание. И это, правда, было очень чувственно, слишком остро, как на грани. Такое было впервые и… Гермиона долго сдерживаться не могла. Её руки властно и крепко держали его голову вплотную к себе, сами с нужной частотой двигали его, всё ускоряясь. Это выглядело как натуральное сексуальное насилие: Гермиона вела себя очень грубо, она даже ощущала иногда его зубы, которые остро касались ствола члена, и только тогда Гермиона немного сбавляла темп, давала возможность вдохнуть воздух, чтобы потом снова терзать его.       Наказывать.       Это было очень хорошо. Так хорошо, что прижав его к себе вплотную, войдя очень глубоко, ощущая, как он пытается сглотнуть и не задохнуться, как его стенки гортани обхватывают головку, замерев, Гермиона кончила. Глухо застонав, ощущая, как её тело потряхивает несколько секунд, после чего наступает гиперчувствительность вместе с полным расслаблением. Гермиона вышла из его рта, подмечая, что глаза у Тома покраснели, на лице явно слёзы, а на губах и подбородке блестит слюна.       Он тоже подрагивал всем телом, хотя никакого оргазма у него не было.       — Это не БДСМ, — сказал он, стирая слюну с губ и подбородка тыльной стороной ладони.       — Да.       — И не обмен властью.       — Естественно. Только не говори, что я тебя изнасиловала, — Гермиона начала купаться, и мыльная вода стекала на него. — Ты согласился и сам этого хотел. Ты добивался этого так долго, — Гермиона зло усмехнулась — внутренние демоны в ней не утихали, наоборот, всё больше и больше поднимались, взбунтовались, объявляя, что с этого момента они во главе. Гермиона промыла волосы и смыла с себя мыльную пену. — Будь благодарен.       Гермиона вылезла из ванной, смыла ступни и отдала лейку Тому, после чего обернулась в свежее полотенце.       — Чего ты ждёшь? — она растёрла свою шею ладонью. — Купайся и вылезай. Мы не закончили.