Чего не хватает диктатору?

      Тома трясло.       Гермиона полусидела на кровати, раздвинув ноги и опершись локтями в постель. Её соски призывно торчали от возбуждения и член вновь стоял. Большой, с розовой, блестящей от смазки, головкой. Она иногда касалась её пальцами очень лениво и задумчиво. Ноги — длинные, стройные, тонкие — с розовыми пяточками, маленькими пальчиками, высоким подъёмом стопы стояли на паркете, упершись на носочки. На острые колени падал солнечный луч.       Её волосы лежали на плечах копной, а ещё она смотрела на него бесстрашно, прямо и очень терпеливо. Гермиона облизывала губы кончиком языка по кругу. Туда-сюда, туда-сюда.       Рядом с ней на кровати лежал флакон.       Что это? Том присмотрелся. Это была смазка для анального секса.       Сердце ухнуло, ноги подкосились, полотенце, которым Том прикрыл пояс, едва держалось, выдавая его явное возбуждение, но…       Не то чтобы его это испугало. Не то чтобы он попятился назад.       Но дверной косяк мягким холодом упёрся меж лопаток.       Том вспомнил, что он старательно прятал всё это в глубине памяти, в самом дальнем уголке черепной коробки, лишь бы это травмирующее воспоминание внезапно не всплыло.       Он с лёгкостью управлял чужим сознанием, стирал нужное, создавал новое из ничего, подменял мотив и подстраивал так, как было выгодно только для него. Но со своим сознанием у него не вышло.       Не вышло.       Том прикусил щёку, чтобы предупредить приступ, накатывающий на него. Приступ совершенно детского страха.       Мало кто знает, мало кто задумывается о том, что происходит за стенами детских домов, интернатов и приютов.       — Ну и чего ты стоишь? — Гермиона раздражённо села, потом и вовсе поднялась и подошла к нему; терпение сменилось желанием, расслабленность — грубой силой.       Она упёрлась рукой в стену, рядом с его головой. Шумно втянула в себя воздух, вглядываясь в его шею, выискивая подходящее место для своей метки.       Том вздохнул:       — Я передумал.       Наверное, она его не услышала или сделала вид. Проигнорировала его дрожь, учащённое дыхание, холодный пот и лихорадочно бьющееся где-то под горлом сердце. Впрочем, он тоже не слушал её и игнорировал всё, что она ему говорила. Но сейчас был, правда, не подходящий момент.       Перед глазами поплыло.       Как всё началось? Ему было около девяти. Том точно не помнил. Но…       Она коснулась его шеи шершавым горячим языком.       К ним в приют приходил священник. Ему нравились мальчики. Он их развращал, оставаясь с ними наедине.       Гермиона вцепилась в его волосы пальцами.       Сам он мальчиков не трогал, только показывал и наблюдал. Ему нравилось смотреть пристально, ощутимо наблюдать, вгрызаясь взглядом в мальчишек.       Гермиона стянула с него полотенце и бросила на пол. Её рука сжала его горло.       Но Тома развратил не священник. Он не трогал Тома. Том был слишком маленьким для него. Это был четырнадцатилетний подросток. Сильный и крупный для своих лет, он затащил Тома в ту комнату, в которой стояли лавки и на белой стене одиноко висел деревянный крест. Где стоял мужчина за ширмой в рясе и ничего не сделал, хотя видел. Видел. Он видел всё.       Гермиона бы его не подняла. У неё бы не хватило сил оторвать его от земли. Том слишком тяжёлый.       Если бы она была мужчиной, тогда всё сложилось бы по-другому.       Её вставший член упёрся в его ногу.       Горло всё ещё саднило.       Гермиона душила его, и Том… он ничего не делал с этим. Он обмяк. Он смотрел куда-то вперёд и ничего не видел.       Гермиона провела по его посиневшим губам своим мокрым языком, наблюдая за тем, как его глаза заплывают, тело больше не держится.       «Ты меня боишься?»       «Разве я настолько страшен, Томми?»       «Не говори, что тебе не понравилось и ты не хочешь ещё? Ты же хочешь ещё, Томми. Вот так. Молодец, хороший мальчик. Держи сахарную косточку*».       Том ненавидел мужчин и сладкое.       И Бога тоже.       А ещё больше он ненавидел себя.

***

      Постель была мягкой, а её руки нежными.       Том пришёл в себя не сразу. Из его жизни будто исчезло несколько минут, будто в ушах всё ещё утихал белый шум, а перед глазами рассеивалась темнота.       Её обсидиановые глаза светились пламенным обжигающим светом. Самое ужасное в этой ситуации было то, что он не мог ей сопротивляться.       Запах альфы окутал его плотным одеялом. Он не дал ему и шанса.       Тягучий, тяжёлый, тёплый, как раскалённая магма, аромат, который въелся в его лёгкие намертво, пронзил рецепторы и вызвал сильней прилив гормонов и крови к низу тела. Внутри всё томно сжималось, от каждого её прикосновения, от того, как она немного резко проводила по его телу руками, оглаживая его напряжённые мышцы под кожей.       Будто ей было действительно интересно, как Том устроен, и Гермиона хотела его препарировать прямо на кровати.       Начать с грудины.       И закончить головой.       Достать абсолютно всё и разложить вокруг, любуясь каждым органом.       Её взгляд — горящий, жаждущий, жгучий — был одержимым и не похожим на тот, который он когда-либо видел.       Она выдавила на его член и яйца смазку — густо и много.       Провела туда-сюда, сидя между его ног и глядя на него исподлобья, запрокинув голову. Её ухмылка — жуткая.       Она начала трогать его мошонку.       Сначала едва касаясь, просто распределяя смазку. Потом круговыми движениями, изображая знак бесконечности. Том ухватился руками за покрывало, несколько раз дёрнувшись всем телом. Гермиона хмыкнула. Обхватила его яички, не позволяя им поджаться. Том болезненно застонал, закатывая глаза.       Он стерпит. Он её не оттолкнёт. Ему ведь приятно.       Только не лги мне, что тебе не нравится, Томми.       Она надавила указательным пальцем на его промежность, потом снова провела по шву между яичками, поднимаясь указательным пальцем к основанию члена, и снова вниз, но уже до ануса.       Том зажмурился и весь сжался.       — Что такое? — сладко пропела Гермиона. — Не хочешь впускать меня? Как же так?       Её палец был очень скользкий и настойчивый.       Дыхание Тома участилось, когда она стала одной рукой ласкать его головку и уздечку, а пальцем другой кружить по анусу, изредка мягко толкаясь внутрь. Точнее пытаясь протолкнуться.       — Ты же хочешь меня, Том. Не упрямься и расслабься, иначе будет больно, — она грубо толкнулась указательным пальцем и вошла несмотря на сопротивление.       Том ощутил вкус крови во рту.       «Раздвинь ноги, прогни спину, положи руки на спинку скамьи, Томми».       Её подушечка пальца коснулась стеночки. Горячая волна накрыла тело с головой. На глаза навернулись слёзы. Забытые ощущения.       — Тесно.       «Ты очень тугой».       — Это первый раз? Я же у тебя первая? Ты мой, да? Целиком и полностью мой.       «Хороший мальчик. Ты так стонешь. Я не могу терпеть».

***

      — Мой.       Больно.       — Мой.       Салазар, как же больно!       — Ты мой.       Белая пелена спала. Снова несколько минут из жизни потеряны. Он лежит на животе. Под животом подушка. Его член упирается в ткань и изнывает от возбуждения.       Анус разрывает от боли.       Её член большой и толстый. Он кажется просто огромным. Её пальцы сжимают его волосы, оттягивая голову назад, а зубы вгрызаются в лопатку, оставляя метку.       Горячо.       Будто вместо крови один огонь.       — Выпусти! — кричит Том.       Он сильнее. Он сильнее. Он намного сильнее.       Но будто бы забыл об этом.       Хватается руками за постель, барахтается, беспомощно скулит и стонет под ней, рыдая.       — Выпусти!       Она входит в него ещё резче, ускоряясь. Она его не слышит. Или не хочет слышать. Или её заводят его крики.       Том стерпит.       Тем более, ему, правда, хорошо. От боли ему хорошо. От жара ему очень хорошо.       Так же и должно быть?       Правда?       Она обхватывает его шею рукой и притягивает к себе, заставляя Тома подняться и опереться на руки, чтобы стоять в той самой ненавистной позе собачки.       — Отпусти, — хрипит он, когда она находит его вялый член и начинает мять, доводя снова до возбуждения, а потом и до оргазма.

***

      Солнце село.       Гермиона лежала рядом с ним на кровати и спала. Её обнажённая грудь медленно вздымалась и опускалась.       Том не сомкнул глаз.       Он поднялся. Дошёл до ванной, нашёл палочку и сжал её в правой руке.       Вернувшись назад, он встал напротив Гермионы. Его рука, что сжимала палочку, ощутимо дрожала. Едва ли он мог чётко вывести руну.       Том стоял так долго, но в итоге опустил руку и упал на колени, склонив голову.       Он не мог.