Чего не хватает диктатору?

      — Если тебе не сложно, — платье лежало на кровати, а он сидел рядом с ним, и его бабочка была развязана, как и расстёгнуты верхние пуговицы сорочки, — надень, пожалуйста, это платье.       — Оно белое, — Гермиона смотрела на тонкую шёлковую ткань, — и откровенное.       — Я прошу тебя.       — Если ты этого хочешь… — она провела рукой по волосам, разделяя кудри пальцами.       Том улыбнулся и поднялся, медленно подойдя к Гермионе:       — Конечно, хочу, — шепнул он ей в висок и провёл ладонями по плечам. — Я хочу увидеть тебя в белом и не зефирном платьице наподобие тех, что выбирает тебе Яксли.       Том отошёл к окну, отодвинул тюль и стал рассматривать двор. Гермиона надела бельё, которое достала из коробки, расчесала волосы и легко накрасила ресницы, оставляя лицо почти обнажённым. Достав помаду из ящика, она поставила её на макияжный столик прежде, чем начать надевать платье.       Алая. Сразу в памяти всплыло красное платье, те безумно дорогие украшения и неудобные лодочки на тонких шпильках. Бал в Министерстве. Отчаянное желание Тома.       Красиво — алое с белым.       Гермиона туже затянула корсет. Грудь за счёт этого стала ещё больше. Она не боялась переборщить. Наоборот, с какой-то садомазохисткой тягой она всё тянула шнурки, выдавливая из себя воздух. Гермиона чувствовала, как Том, стоящий у окна, всё же наблюдал теперь за ней. И она надеялась, что ему это нравилось то, что он видел.       А видел Том, если не всё, то большую часть. Уже немного намокшие трусики, совсем поверхностное дыхание, которое Гермиона едва ли себе позволяла.       Том перехватил шнурки.       — Отпусти, — произнёс он, целуя Гермиону в макушку.       Она разжала пальцы и опустила руки. Том ослабил давление на рёбра Гермионы и завязал несколько бантиков.       — Нельзя так делать, — он погладил её груди пальцами, а потом сжал их в ладонях, — иначе не сможешь танцевать.       Гермиона упёрлась в бёдра Тома ягодицами и немного потёрлась о них, выгибая спину. Возбуждали скованность, тяжесть внизу и его движения. Его запах.       — Если мы не появимся на балу, будет очень плохо?       — Очень.       — Жаль.       Он обхватил рукой её шею и шёпотом спросил:       — Почему для тебя так важно поступать только хорошо?       Гермиона задрожала и приоткрыла рот, порывисто вцепившись в его ладонь пальцами. Она не знала, что ответить. Она не хотела отвечать, потому что любой её ответ был бы очевидной ложью. На самом деле, прямо сейчас она хотела только одного — заняться сексом. Горячим, необузданным, быстрым и резким сексом. Либо очень-очень медленным, чтобы каждое движение было болезненно-приятным, чтобы каждое мгновение себя сдерживать, оттягивая, оттягивая и оттягивая до последнего, чтобы потом сорваться и ничего уже не слышать из-за сбившегося грохочущего пульса в ушах, чтобы тёмная пелена накрыла глаза и жуткое напряжение отступило, давая место расслаблению и неге.       Но Гермиона не могла себе это позволить: не потому что не хотела, а потому что не имела права.       — Я не могу ломать тебя.       — Не сломаешь ты — сломаю я.       — Тебе же страшно.       — Совсем немного.       Гермиона освободилась от его рук:       — Почему ты врёшь? — она вся напряглась, повышая на него голос. — Почему ты такой лжец? Скажи прямо: я боюсь этого; у меня, чёрт побери, проблемы; я не знаю, как с этим справиться в одиночку; помоги мне. Нет, надо строить из себя не пойми что и выпячивать свою крутость, при этом пряча дрожь и страх. Это не физиология — это проблема в твоей голове, понимаешь? Ты не сможешь с этим справиться в одиночку, даже со мной вместе, даже если все, кому ты дорог, помогут тебе, мы всё равно не справимся. Потому что нужен врач. Врач, Том. А ты… вместо того, чтобы идти к врачу, только глубже загоняешь себя вниз, ниже ватерлинии, прямиком в ад. И если ты думаешь, что за тобой туда хоть кто-то по собственной воле отправится, ты, мать твою, ошибаешься!       — Это должен был быть просто приятный вечер, — простонал он, разминая переносицу пальцами, — вместо этого ты пилишь меня.       — Нет, я не пилю тебя.       — Я хотел всего-навсего, чтобы ты понимала меня немного лучше. Я так много желаю?       — Нет, если я понимаю тебя — это не означает, что я поддерживаю то, что ты делаешь. Я не поддерживаю твоё саморазрушение. Откажись от крестражей, пожалуйста. Откажись от мнимого бессмертия. Останься со мной.       — Слишком много хочешь, — Том взял платье и отдал его Гермионе. — Одевайся.       Она надела его через голову. Он застегнул замок на её спине.       — Ясно… — сказала Гермиона тихо и осунулась.       — Давай проясним раз и навсегда, — он приподнял её голову за подбородок и провёл подушечкой большого пальца по её губам туда-сюда, — дорогая. Я решаю, кто ведёт, а кто ведомый. И если ты сверху в постели, это не означает, что ты главная в семье или где бы то ни было ещё. Ты жива только потому, что я этого хочу. Ты со мной только потому, что я хочу быть с тобой. Ты в моей постели только потому, что я тебе это позволяю. И если я захочу, ни одна магия, ни одна судьба, ни смерть, ни жизнь, ни всё сущее мне не запретят быть с тобой или уничтожить тебя. И мне всё равно, что ты думаешь по этому поводу. Я так сказал, значит, так и будет. Если пойдёшь против меня, если хотя бы подумаешь об этом, я разорву эту связь, и ты ничего не будешь для меня значить. Ты будешь никем, ничем. Грязью. Не забывай о том, в чьих руках поводок, милая.       И он ушёл, застёгивая на ходу запонки.

***

      Корбан уезжает. Жаль.       Гермиона передёрнула плечами: она всё равно не останется в одиночестве.       Том гладит её плечи. Приятно.       Он так откровенно близок с ней на людях. Мурашки бегут по коже. Её потряхивает. Она не знала, как сказать Корбану, что их отношения с Томом вышли за одну ночь на иной уровень и… — как бы сказать правильно? — она его взяла силой.       Гермионе нравилось платье. Открытое, утончённое, облегающее плотно, удушающее и сковывающее, прямо как Том.       Ей нравилась кружевная лента на шее.       Ей нравились её алые губы.       Ей нравились даже эти неудобные туфли, причиняющие боль.       Он говорил со всеми пришедшими, со всеми здоровался, всем представлял Гермиону. Он был вежлив. Он улыбался открыто. Он целовал руки женщин, и те млели от его улыбки. Он пожимал руки мужчин, и их взгляд менялся, становясь менее враждебным, более дружеским.       Гермиона постоянно ощущала его близость рядом с собой. Как его запах окутывал её. Как его голос не давал сосредоточиться на остальных голосах.       Гермиона почти всё время молчала. Гермиона смотрела, слушала, ощущала. Внутренне трепетала и рассматривала всё вокруг.       Только когда она встретилась лицом к лицу с Драко, её дыхание перехватило, сердце забилось чуть быстрее и её руки мелко задрожали. Он смотрел на неё открыто и прямо, как делал всегда. Драко не флиртовал с ней взглядом. Драко взял её руку и поднёс к губам. Не коснулся, только обдал своим горячим дыханием, склоняясь. Да, он ничего особого не сделал. Он ничего не сделал. И Гермиона тоже.       Они были с Драко равны. Они оба были альфами. Но это если смотреть так, как видят наивные дурочки. Они были не равны. Драко был мужчиной, чистокровным баснословно богатым аристократом. И если бы она с ним сбежала, они никогда не были бы на равных. Никогда.       Ему бы захотелось ребёнка. Чистокровного сына, будущего главу семьи и прямого наследника. Гермиона этого бы не смогла ему дать.       Быть его любовницей? Разумно. Сбегать с любовницей в Россию? Бред.       Он знал и Гермиона знала.       Только оба не говорили об этом. Он мечтал о ином, она видела всё весьма прозаично ещё в школе. Это ненормально. Это невозможно. Это… бессмысленно.       Да, она его не любила. И любовь вряд ли способна делать людей слабоумными. Малфой… Он был удобным. Влюблённым удобным мальчишкой, которому хотелось обладать ею, но никак не связывать с ней свою жизнь.       У Гермионы никогда не было иллюзий на его счёт.       Не то что…       Том сжал её талию крепче. Малфой быстрее ретировался.       — Потанцуем? — его хриплый шёпот обжигал ухо.       Если говорить об иллюзиях, то надежды Гермионы по поводу отношений с Томом переполнены иллюзиями: яркими вспышками воспоминаний, оправданий, нежности, жалости, желания, злости, ярости, счастья и горя; будто с каждым мгновением он в равной мере отбирал и отдавал, отбирал и снова отдавал, а потом опять, и всё больше, и больше, и больше, и уже неясно — где она, Гермиона, и где он, Том. И Гермиона думала: он одумается. Гермиона знала: они будут равны. Гермиона желала: они будут любить друг друга.       Том станет лучше. Том станет счастливым. Том научится быть добрым.       Но…       Нет.       Он смог научиться не просто желать её тело, а… видеть, замечать её, быть внимательным с ней и даже нежным. Чёрт побери, Том смог стать нежным с другим человеком, но любить — нет, не смог. Здесь полный провал по всем фронтам.       Том хотел всего лишь владеть Гермионой, и это, в целом, ничем не отличалось от желаний других самцов по отношению к ней.       Гермиона поняла: она всего лишь способ обретения внутреннего равновесия для Тома. И это было логично: сексуальное напряжение давало о себе знать, мешало работать и мыслить, природа брала своё. Это было естественно. Как дышать.       А вот Гермиона задыхалась в этом чёртовом белом платье, танцуя с ним под старый французский вальс, обхватив его шею руками и ощущая его пальцы на спине. Гермиона задыхалась, глядя в его тёмные глаза. Гермиона задыхалась его запахом. И грудь с каждым вдохом всё больше стискивали сильные чувства.       Если бы он любил её, вероятно, это было бы олицетворением счастья, почти пиковой его точкой.       В её голове это счастье на самом пике было… переливающейся всеми цветами радуги лёгкостью, эгоистичной картине мира, в которой они не были бы лишними, а, наоборот, самыми, что ни на есть, нужными и важными, в которой им бы не пришлось заботиться о передаче своих генов их детям, о чистоте их крови или социальном статусе. В этом эгоистичном мире места хватило бы всем.       Но в реальности счастье — это лишь самообман, ради которого все живут и дышат.       Гермиона дышать не хотела.       В один момент, когда он прижал её к себе крепче, Гермиона подумала: «Было бы хорошо умереть, прекратив свои страдания здесь, на берегу жизни, не заплывая дальше».       Вальс закончился. Они ушли из центра зала, поднимаясь на высокий подиум, на котором находился оркестр. Видимо, для объявления. Горничная подошла к ним с подносом, на котором стояли бокалы. Когда Гермиона взяла свой бокал в руку, Том взял свой. Свет бил прямо в глаза, ослепляя. Повисла тишина. Гермиона отвела взгляд с гостей на юбку горничной.       — Я хочу сделать объявление. Гермиона, — он повернулся к ней, беря её руку и поднося к своим губам, — ты выйдешь за меня?       — Да.       Том бросил бокал на землю. Он разбился на мелкие осколки. Том подхватил и закружил её, крепко обнимая.       Гермиона смотрела за его спину.       Первый, второй, третий…       — Отпусти.       В чёрных складках горничной что-то блеснуло. Громкий грохот, взрыв, рыжее пламя. Крики.       Всполохи ярко-красного страшного языка, что охватывал всё.       Почти беззвучный шум.       Алое на белом.       — Нет!       — Поймайте её!       Белое — алое.       — Ты цел? — неловкая улыбка, его рука на плече.       — Да.       — Я рада.       — Зачем?       — Я лгала тебе…       — В чём?       — Не вижу, почему я не имела права защитить… любимого. Бедная девочка достала нож… поэтому… не сжимай рану. Выбирайся… отсюда. Иначе…       Сгоришь.