Бонни и Томми

Утро только-только заявило о себе первым рассветным лучом, пробившимся сквозь щель закрашенного белилами окна.       «И все же — фантастическая история», — философски размышляла, в который раз скептически разглядывая в полумраке длинную комнату с двумя рядами кроватей. Впрочем, мне для дела доводилось просыпаться после вечеринок и в более странных местах, с еще более странными личностями, правда, в своем собственном теле, а не в теле худосочной малявки.       Тем временем раздался гонг, и застиранное тряпье на кроватях активно зашевелилось, явив заспанные уродские рожи девчонок разных возрастов. Все неохотно, но споро соскочили, и, смачно зевая и поеживаясь от утренней прохлады, принялись одеваться и заправлять койки.       На побудку и водные процедуры всем давалось двадцать минут. Я спала вполглаза, просыпалась первой, и легко могла бы умыться раньше, пока все спали, но увы…       Ванная комната находилась за дортуаром, в конце коридора, а выходить за дверь раньше времени по местным законам каралось десятью розгами. Девчонки ночью справляли нужду в ведро — одно на всех. Туда же макали головой непокорных или провинившихся. Я, судя по разговорам и отношению окружающих, была и тем и другим сразу.       Попала в это тело месяц назад — в тело Бонни Болейн. Подозреваю, что она, или сама наложила на себя руки не выдержав издевательств, или, что кажется мне ближе к правде, ее прикончили соседки по комнате. По крайней мере они удивленно и опасливо переглядывались утром, когда меня увидели.       Сама я, привыкшая к осторожности и постоянному притворству, не подала виду и четко отыгрывала роль хозяйки тела. Что оказалось необычайно просто — молчать и не нарываться, чтобы воспитатели не прицепились, и скромно прятать взгляд в пол, пока пытаешься разобраться что к чему, прежде чем делать какие-то выводы о своем попадании. Почему попадании? Потому, что я всегда гордилась своим острым умом и соображалкой, наркоту не принимала, хотя отлично разбиралась в подобных медицинских препаратах, и свихнуться у меня поводов не было.       И, если уж начистоту… последнее, что помню… в общем, с тем, что от меня осталось, я не рассчитывала очнуться даже в реанимации. Так что, спасибо тем силам, что меня сюда закинули и дали шанс на новую жизнь.       К тому же я та еще авантюристка и привыкла к частым переменам и новым обстоятельствам в своей жизни, воспринимая их как вызов и возможность подчинить себе и стать сильнее, заодно и развлечься. И попадание меня ни разу не напрягло, хотя я бы предпочла попасть в богатую леди, а не в сироту и самую худшую богадельню в Англии, да еще и накануне войны.       Впрочем, мое видимое «спокойствие» и отсутствие паники от попадания не отменяли периодических всплесков злости и раздражения от того, что я оказалась именно тут, чему немало способствовало враждебно настроенное окружение и постоянное напряжение в ожидании удара.       Потребовалось мало времени, чтобы выяснить, что наш приют для девочек находится в двух милях от деревушки Литтл-Хэнлтон. Мне было знакомо это название, однако, сначала не придала этому должного значения, пока не ощутила магию, и не связала свое попадание со знакомым миром описанным Роулинг.       Но сейчас я просто выживала и подстраивалась под среду, размышлять об остальном времени особо не было.       Память Бонни мне не перепала, но собирая по крупицам информацию, шпионя и подслушивая, узнала, что девочка совсем недавно стала сиротой, до этого живя с матерью. Та была успешной актрисулькой во время расцвета немого кино, а после работала певицей в популярном лондонском варьете, и, благодаря красоте и искусству соблазнения, имела большой успех у мужчин, на то и жила. Один из пылких поклонников ее и прикончил — пырнул в сердце в приступе ревности.       Отца у Бонни не было и, пока не найдутся другие родственники, ее отправили в приют для девочек, в котором домашний цветочек и пяти дней не протянула. Но и спустя почти месяц, как я в ее теле, никто из ее родни так и не откликнулся.       Местное общество составляли директриса, медсестра, пять педагогов-надзирателей и девчонки от семи до пятнадцати лет, в количестве сорока душ. И, как и принято в подобных заведениях, если верить Диккенсу, тут процветали жестокость и хитрость. Озлобленные детишки умели прессовать по-взрослому, и в лёгкую могли убить, что, в принципе, и случилось с хозяйкой этого тела.       Даже семилетки озлобились на Бонни за то, что она была, хоть и сиротой, как все они, но все это время жила с любящей матерью в нормальных условиях и ее не подбрасывали в младенчестве к порогу приюта, как никому не нужного щенка.       Их мелкие подставы раздражали, но не представляли особой угрозы, чего не скажешь о старших девчонках, держащих за спиной воспитателей реальную власть среди своих. Их было четверо, и я запомнила и отомстила каждой.        Сразу поняла, что они не оставят меня в покое, стоило очнуться под утро в чужом теле на чужой кровати, а с волос на одеяло стекала моча. Потом эти сучки уронили меня на пол и перевернули под ноги ведро, чтобы скрыть следы своего ночного преступления.       Надзиратель меня тут же высекла по шее за неуклюжесть и заставила вместо завтрака все отмывать и отстирывать одежду обмылком вонючего и едкого хозяйственного мыла, которое ни черта не мылилось в едва теплой воде. Но я все же вымыла им голову, посчитав, что одеяло и одежду можно хорошо прополоскать, а вонять чужим сачьем еще три дня, до банного дня в пятницу, мне претило. Воду пришлось качать и носить до прачечной вручную из подсобки на улице, и январская проморзглая холодрыга тоже не способствовала моему хорошему настроению, и теперь все мои мысли занимала месть.       Местные ненавидели Бонни еще за то, что ей негласно благоволили учителя и воспитатели. Она заметно отличалась от общей массы ухоженностью и манерами — домашнюю девочку сразу видно. Ей даже пока не остригли волосы, хотя все остальные девчонки щеголяли из-под чепчиков короткими вихрами и выглядели без них, как после эпидемии тифа.       Впрочем, через месяц она бы уже мало чем отличалась от остальных, но пока ее берегли, рассчитывая содрать с возможных родственников деньжат побольше, чем за обрезанные косы. А за невзрачное чучело вряд ли кто-то захочет платить много — бывало так, что новоявленные родственники не хотели брать обузу в семью, и просто доплачивали за содержание ребенка. Или все же брали к себе и одаривали руководство денежной помощью. К тому же, у директрисы и вовсе появилась возможность хорошо подзаработать на сиротке.       Дело в том, что в поместье Копленд — владельца одного из десяти достопочтимых семей — попечителей приюта, требовалась расторопная миловидная служанка для маленькой мисс Амелии. Той было восемь, как раз, как мне теперь, и она в конце месяца возвращалась с матерью в Англию из Индии. И воспитатели остановили выбор на Бонни, так как она должна была больше понравиться маленькой хозяйке, чем неотесанные здешние обитатели.       В этом богоугодном заведении, что мало чем отличалось от работного дома, младшие дети всю работу делали самостоятельно, вплоть до пошива одежды.       А старших девочек, с тринадцати лет, ждал более грубый и тяжелый труд — на местной фабрике картона, в трех милях отсюда в сторону города, куда каждый день в дождь и снег шагали ученицы, вкалывая с восьми утра и до шести вечера. И стать служанкой в хорошем доме было для любой из них большой удачей.        Так что Бонни перепало зависти и от старших, кто уже не подходил по возрасту и не имел шанса, и от окружения Анны — миловидной девчонки, кого пророчили в служанки до того, как появилась Бонни — ей, даже уже с полгода как, разрешили отращивать волосы, чтобы она выглядела более презентабельно и понравилась нанимателям. И вот теперь появилась Бонни, и девчонка оказалась в пролете.       Разумеется, я смогла себя защитить и ко мне не лезли. Не действовала напрямую — силенок маловато, а только чужими руками и хитростью. Тут главное  — осторожность и наблюдательность…       От старших девчонок избавилась от всех разом — убили один раз, значит попытаются еще, и рисковать не хотелось.       Помимо работы на фабрике бытовые повседневные дела в приюте никто для них не отменял, но они заставляли малышню делать за них всю работу, а воспитатели предпочитали этого не замечать. И я их понимаю — всегда проще закрыть глаза на мелочи, позволив небольшие привилегии для лидеров, тем самым, сохранить дисциплину во всем коллективе и облегчить себе обязанности.       Одни из малышни для старших шили и штопали, другие убирали и дежурили. В общем, помимо своих обязанностей по кухне я еще стирала за ними нижнее белье и ночные рубашки — то еще удовольствие, надо сказать. Но я вышла из положения. Из того, что нашла на кухне и в сарае, где хранились химикаты для огорода, намешала занятный составчик и состирнула в нем трусишки этих злобных сучек.       Когда белье высохло, химический запах исчез, а вот дальше началось веселье. Состав от тепла и влаги испарялся и раздражал слизистые, и все четверо начали чесать себя между ног, и чем дальше, тем больше. И им стало не до разбирательств со мной, тем более, что работу на фабрике для них никто не отменял, а идти на поклон к медичке с такой проблемой означало билет на вылет. Наша богадельня считалась образцово-показательной и хорошо финансировалась попечителями, а двоим из этих стерв было что скрывать. Но я знала, что долго они не выдержат…       Через сутки интоксикация усилилась, и, разодрав все в кровь и покрывшись сыпью до колен, все четверо унеслись в лазарет показывать медсестре свои язвы, где и выяснилось их нравственное падение.       Осталось только подкинуть под подушку Кэтрин обрывок смятой, полной намеков любовной записки, чтобы при обыске его обнаружила надзирательница.       Кэтрин, как и ее подружка Эбби, тайно встречались с парнями из деревни. Те за некие известные услуги доставали для них чулки, заколки, шоколад и другую вожделенную мелочь, какой так не хватало в приютской серости, и подкидывали немного денег. Любовники обменивались записками, назначая свидания, пряча их под камнем возле старого дуба, и одно мне удалось стащить.        Выводы руководства школы были ожидаемы — Кэтрин подцепила от парня что-то постыдное, остальные заразились от нее, и всех четверых тут же, без разбирательств, отправили в городскую больницу. Для приюта подобное происшествие — ЧП, и ушлая директриса быстро замяла дело, пока оно не дошло до попечителей — оформила перевод. После лечения обратно девицы уже не вернулись, их отправили в женскую колонию для трудных подростков, а их деньги, пусть и не большие (двенадцать фунтов и три шиллинга), я спокойно прикарманила себе, распотрошив тайник под доской старого сарая. И это справедливо, как по мне, или же я бы тут не оказалась.       С остальными оказалось проще. Определила старшую в группе. Ей было тринадцать, и я просто откровенно намекнула, что ее, и всех, кто ко мне полезет, ждет то же самое, а то и похуже.        Впрочем, ей на меня обижаться было не за что — она от моей мести выиграла больше всех остальных, и теперь, став старшей в приюте, переняла власть, а я на лидерство не претендовала. И мы разошлись миром.       Соответственно ее товарки, тоже оставили меня в покое, а те немногие, что нет, получили толченого стекла в ботинки, а одной, особо рьяной, я подлила кое-что в суп, отчего у нее стали сыпаться волосы и полезли нарывы, уверенно пригрозив, что так будет с каждой, кто ко мне сунется. И от меня окончательно отстали. Да и что они могли? Попытаться меня убить? Жаловаться? Даже если бы пожаловались, то руководство школы вряд ли поверило в то, что новенькая — тихая и вежливая девочка, могла все это устроить. Дело закончилось полным игнором в мою сторону, что более чем меня устроило и позволило продержаться в приюте до того момента, когда я его покинула.

***

      Родовое гнездо семейства Коплейд внушало уважение ухоженностью сада, земельными угодьями и размерами трехэтажной постройки, хотя вдали, за лесом, на самом верху холма, высилась громада четырехэтажного особняка, видимо, жилище еще одного местного богача. Так что, мои работодатели оказались не единственными знатными особами в местном обществе.       Дед и отец Брайана Коплейда — отца семейства, нажили свое скромное состояние на Ост-Индийской компании, и изначально не относились ни к знатным, ни к богатым. Но их сын исправил этот недостаток, женившись на леди Сесилии. Разумеется, отец девушки никогда бы не одобрил настолько неравный брак, но парню повезло. Сесилия была помолвлена с Томом Реддлом — сыном того богача с холма. Тот хоть и не был титулованным аристократом, но семейство было более чем состоятельным, а сам парень невероятно хорош собой.       И вдруг, за месяц до свадьбы, жених сбежал и тайно обвенчался с местной слабоумной, да еще и уродливой, как смертный грех.       Разумеется, в деревне пошли слухи про Сесилию. Что не так с богатой и красивой леди, что ей предпочли уродливую нищенку? Репутация брошенной невесты оказалась под угрозой, и полковник Коплейд вовремя подсуетился со своим предложением, и сразу же отвез молодую жену в Индию, подальше от слухов. И теперь, выйдя в отставку и в пять раз увеличив семейный капитал, уважаемое семейство возвращалось в родные края, дабы дать сыну и дочери традиционное английское воспитание и ввести в местное общество — Сесилия являлась хранительницей титула, и ей предстояло передать его своему старшему сыну.       Все это я узнала позже, подслушав болтовню слуг. Камеристки госпожи, что прибыли с ней из Индии, и местные служанки обменивались сплетнями, азартно выбалтывая хозяйские секреты. А пока я мастерски изображала спокойную скромность под множеством оценивающих глаз.       — Папа, она мне подходит, — вынесла вердикт девчонка и упрямо нахмурила белесые бровки, обернувшись к родне, после того, как обошла меня пару раз с любопытством разглядывая. — Она точно мне подходит.       — Ты уверена, дорогая? — дипломатично спросил отец семейства, переглянувшись с женой — красивой надменной дамой чуть за тридцать.       — А ты что скажешь, Эдвард? — спросила та у вальяжно развалившегося в кресле мальчишки лет тринадцати.       — А мне-то что? — равнодушно процедил парень и поднял недовольный взгляд от газеты. — Еще немного и я отправлюсь в Королевский военно-морской колледж, и мне нет дела до какой-то малявки… Разве набор прислуги не в вашей компетенции, маман?       — Разумеется, — тут же откликнулась она. — Но мне бы хотелось, чтобы мы все оценили нового человека в доме: твоей сестре общаться с этой девочкой.       Парень насмешливо фыркнул и вернулся к газете, игнорируя недовольный взгляд матери. Она явно обожала сына и искала его одобрения, в то время, как отец откровенно боготворил дочь.       Они все говорили так, словно меня тут и не было, или же я была вещью, которую собирались купить. Но мне было все равно — главное — выжить. А тут, несмотря на стервозность матери и самой малявки, у меня шансов больше, чем в приюте.       — Эта девочка мне нравится, — торопливо встрял мистер Копленд, поймав капризно-прищуренный взгляд дочери — она явно собиралась устроить истерику.       — Хорошо, — смирилась миссис Копленд и высокомерно кивнула моей провожатой. — Она остается. Полагаю, девочка, — строго обратилась она ко мне, — ты понимаешь, как тебе повезло попасть в услужение в дом достойных людей. И, надеюсь, ты будешь дорожить милостью, что мы оказали выбрав тебя, и не заставишь пожалеть о нашем выборе.       — Я благодарна вам, мэм, и буду стараться, — покорно ответила, подняв на нее прямой правдивый взгляд.       — Ну, все, пойдем, я покажу тебе свои игрушки, — нетерпеливо перебила меня девчонка и схватив за руку потащила на выход, под недовольный окрик матери.       — Вот, это ее вещи, — донесся до меня негромкий голос мисс Фоксли — моей провожатой. Что ответила ей леди я уже не услышала. Девчонка упорно тащила меня наверх и, кроме ее трескотни, ничего уже не было слышно.       Моя комната, в которую мы заглянули по дороге, находилась рядом со спальней самой Амелии. Маленькая — у меня прежней гардеробная больше была. Сюда еле втиснулись небольшой однодверный шкаф, узкая кровать с комодом в изножье, на нем таз для умывания и кувшин воды, да и стол у окна. Вот и все. Но лучше, чем общий дортуар на сорок человек в приюте.       Спальня Амелии сделала бы честь любой принцессе. Родители явно баловали дочь. А уж игровая… Правда, похвастаться игрушками девчонке не позволили — за мной вскоре пришла служанка и настойчиво, несмотря на протесты Амелии, отвела в ванную для слуг на первом этаже — меня требовалось отмыть от приютского духа.       Мылась я в большом медном тазу, так как ванная была только для господ. Но вода была горячей, мыло душистым, вытиралась я куском подрубленной чистой холстины, а потом мне выдали чистые, хоть и не новые, платье, чулки и мягкие туфли, и простенькое бязевое белье. Это были мои собственные вещи, правда, та малая часть, что от них осталась. Все ценное и дорогое было уже давно продано и поделено между директрисой и надзирателями.       И вот, я, отмытая до скрипа, без ненавистного чепчика, в чистой одежде, довольно ухмыляясь разглядывала себя в зеркале, и, немного поколдовав над внешностью, не торопясь направилась к выходу — навстречу новой жизни.

***

      Время пронеслось довольно быстро, и я теперь каждый день с нетерпением жду письма из Хогвартса, предвкушая грядущие перемены и новые впечатления.       За это время много чего произошло…       Во-первых, обнаружила, что обладаю магическим даром. Это невероятный подарок судьбы, что навсегда примирил меня с любыми лишениями от попадания. Появилась уверенность, что теперь, что бы ни ждало, смогу достойно устроиться, и верну себе тот уровень жизни, что был у меня раньше. Впрочем, я бы и так всего добилась, но с магией все становится куда проще, да и неограниченные перспективы…       Нет, я не могла парить в воздухе и шевелить лепестками цветка, как Эванс. Или говорить со змеями, подчинять животных или людей, и уж тем более, делать больно врагам и надувать тетушек. Но тем, немногим, чем я обладала, научилась пользоваться на все сто.       Моя магия оказалась осторожной и скрытной, как я сама.       Умела «отвести взор», так, чтобы меня не заметили, даже смотря в упор.       Это выяснилось случайно.       Однажды пробралась ночью на кухню за пирогом — очень хотелось есть, и я не собиралась себе отказывать. Но Амелия к вечеру устроила очередную истерику, она затянулась, и меня отправили к себе, забыв покормить. И я решила сама о себе позаботиться.       Возвращаясь обратно с добычей, наткнулась на экономку — очень неприятную злобную особу, что вела себя с прислугой надменнее любой аристократки. Она была ушами и глазами хозяйки и постоянно стучала ей на слуг. За это они ее ненавидели и желали за спиной всяческих бед, хотя и выказывали в лицо должное уважение.        Даже не знаю, что меня теперь ждало — запросто могли высечь. Не думаю, что за кусок пирога меня бы выгнали, но это как преподнести… Кто знает, на что способен ядовитый язык этой ведьмы. Голодный ребенок и воровка — это большая разница, но суть одна…       Так вот, эта миссис Ианс смотрела прямо на меня, прищурившись со злобным подозрением, пока я всеми усилиями пыталась слиться со стеной, пряча пирог за спину. И что вы думаете? Ее хмурое лицо разгладилось, а взгляд расфокусировался и соскальзывал с меня на картины, висящие на стене, и на цветы в кадках, и, пару долгих минут спустя, она, звеня ключами, просто прошла мимо, словно меня и не заметила.        А в другой раз я стащила шоколадную конфету из вазы. Это было запрещено — шоколад только господам, но я его обожала и уже не первый раз утаскивала у Амелии втихаря себе пару конфет, но в этот раз не успела их съесть и меня почти застукала леди Сесилия. Но, когда показала ей руки, конфет в них не оказалось, и сама не представляю, куда они подевались. И как склеилась сама собой разбитая мною тарелка из дорогого сервиза для детского чаепития, тоже не имею понятия — магия…       Поняла, что обладаю магической силой и стала целенаправленно ее развивать, чтобы почувствовать и использовать осознанно. И со временем мне это удалось.       Я внушала окружающим приязнь и доверие, в чем немало способствовала моя миловидность, хоть я шла на довольно профессиональные ухищрения, немного испортив себе внешность, чтобы не выглядеть лучше своей маленькой хозяйки и не вызывать неприязни у ее мамаши.       Я не могла принудить человека что-то сделать без его желания, но, влив в голос немного силы, могла убедить любого, чтобы из нескольких вариантов решения выбрали именно тот, который мне нужен. И те полагали, что это их собственное решение, к которому я отношения не имею.        Но это так, по мелочам. Например, убедить кухарку дать мне на обед кружку молока и кусок сладкого пирога, оставшийся от трапезы Амелии, а не отвратительное жирное рагу из баранины, что слуги тут обычно ели.       Или внушить Амелии, что она хочет прокатиться в коляске, а не играть в куклы, поехать в гости к подругам или в магазин с матерью — это давало мне пару-тройку часов отдыха от ее навязчивой болтовни и капризов.       В общем, при желании могла очаровать любого и заставить его действовать к своей пользе. Я внимательно наблюдала, включала хамелеона и для каждого становилась тем, кого они хотели видеть.       Кухарка, служанки и камеристки во мне души не чаяли. Все — от сторожа и до самого хозяина дома считали меня солнечным созданием и прониклись сочувствием к бедной симпатичной сиротке с трагической судьбой и кротким ангельским нравом.       Амелия, сама того не замечая, со временем стала делать то, что нужно мне, воображая, что это ее собственные идеи. Например, ее неусидчивый взрывной характер доставлял мне много хлопот. Когда она скучала, а это происходило довольно часто, то устраивала истерики.        Заставить ее заниматься с учителем было подобно подвигу, и никто в доме не мог на нее повлиять, кроме старшего брата, что осенью отбыл в Дартмут, но мне это удалось.       Играя на тщеславии и других слабостях, ненавязчиво убеждала ее, что выучив и прочитав стих на семейном субботнем ужине или приеме, она обойдет одну из своих подружек и получит заслуженные похвалы от родителей и какой-нибудь особенный подарок. Это стимулировало ее азартный интерес, подобно тому, какой испытывают дети всего мира, открывая киндер-сюрприз, а не просто получая нечто ценное, но уже известное и потому не интересное.       Оставалось намекнуть ее отцу, чем порадовать его ненаглядную принцессу.       И потом, когда учитель хвалил рвение Амелии к заучиванию стихов, рисованию пейзажей или счету, родители восхищались и умилялись своей дочуркой. А она сама получала в награду за усилия минуту славы и какой-нибудь сюрприз, и так радовалась, что не сразу охладевала к новой игрушке, давая мне от себя отдохнуть и заняться собой. А я просто наслаждалась часами тишины и свободы от докучливых обязанностей. И все были довольны.       В принципе, мой дар относился к когнитивной эмпатии, впрочем, я и раньше им обладала. Он помогал мне лучше манипулировать людьми, просто в этой жизни он усилился за счёт магической силы.       Всегда знала, когда мне лгут, и вообще, как ко мне относятся или, какой реакции ожидают. А ещё, при некотором усилии, могла передвинуть небольшой предмет. Это помогло мне упрочить свое положение в семействе Копленд — я «спасла» Амелию.       У девчонки в мае был день рождения — девять лет. В особняк прибыли важные гости и их детишки. День был по летнему ясный и столы накрыли на лужайке, в тени старого раскидистого вяза. Меня на праздник, разумеется, не пригласили, но мы с другой малышней — детьми прислуги, залезли, кто на дерево, а кто, как я и еще несколько пацанов, залегли в кустах бирючины, наблюдая и комментируя этот чужой праздник жизни.       Не то, чтобы мне было интересно тут быть, но я отыгрывала ребенка, да и мысли упрочить свое положение в доме уже много месяцев не давали мне покоя, и теперь я следила в надежде, что появится возможность осуществить задуманное.       Детей развлекали акробаты и клоуны с дрессированными собаками. На поляне для игр, чуть дальше, были установлены украшенные лентами качели и примитивная ветряная карусель, которую крутил огромный чернокожий парень. Детишки вокруг меня откровенно завидовали имениннице и ее гостям, подмечая каждую конфету, каждый кусок торта и съеденную ложку мороженого — это заветное лакомство, которое мало кто из них пробовал.       А я внимательно наблюдала за молодой хозяйкой… Подмечая и выжидая удобный случай. И он представился.       Играли в салки. Амелия убежала далеко и спряталась за большим кустом сирени. Наблюдая за водящим сквозь ветки, она нетерпеливо топталась на самом краю одетого в камень пруда. Мне осталось лишь сосредоточиться и вытолкнуть у нее из-под ног булыжник, и девчонка тут же плюхнулась в воду, даже не успев вскрикнуть.       Ее потери никто на поляне не заметил, но я тут же привлекла внимание пацанов. Трое из них видели, как девчонка упала, но, учитывая, что им всем было не больше восьми, все растерялись и не знали, что делать.       Я бросилась к пруду, на ходу крича, чтобы Джек предупредил взрослых. Пацан тут же бросился в сторону поляны, да и остальные отмерли и разбежались в разные стороны голося на все лады.       Когда взрослые разобрались что к чему и прибежали, я уже вытащила девочку из воды и привела в чувство. Впрочем, особо она не пострадала, только испугалась, продрогла и наглоталась воды — ее тяжелое платье и высокий бортик не давали ей выбраться. Но в глазах ее родителей я заслуженно заработала пару очков в копилку.       Думаете, они осыпали меня благодарностями за спасение собственной дочурки? Ага…       Но меня стали куда лучше кормить, даже фрукты перепадали, настоящие, а не дряблые зимние яблочки, что ели все слуги. Теперь мне доставались недорогие сладости на праздники, ленточки, заколки и полоски дешевых кружев. Сладкие пироги на ужин. И на мой день рождения и их семейные праздники по фунту — что в то время считалось неплохими деньгами для ребенка. А на Рождество жалостливый и более простодушный мистер Коплейд втихаря от супруги дарил мне шоколадку и пару фунтов. И вся одежда после маленькой мисс переходила мне, даже добротное пальто на меху. И мне разрешали теперь мыться после Амелии в хозяйской ванной и пользоваться ее душистым мылом. Скажете не много, но для приютской крысы более чем достаточно.