Мефистофель отдаёт душу

      Распахнулись двери, грациозно впорхнула внутрь женская фигура дьявола, взметнулась вверх тонкая кисть — и рабыни послушно, с абсолютно бесцветными лицами уселись на подушки и начали играть какую-то забавную мелодию. Двое евнухов, раздевшись по пояс, под аккомпанемент музыки принялись извиваться в танце.              Хатидже поднялась на платформу, где стояла её кушетка, окружённая многочисленными свечами, сбросила со своих плеч накидку, затем элегантно приземлилась на бархатную обивку полубоком, оперевшись на локоток и откинув волосы за спину. Тотчас слева от изголовья преклонил колено ещё один полуобнажённый евнух, протягивая госпоже серебряное блюдо с нарезанными фруктами, а справа возник слуга, который снял туфельки с белых ног султанши и принялся рачительно массировать стопы.              Ещё один оскоплённый под влиянием пробирающего до костей дьявольского взгляда внезапно примерил на себя роль скомороха, рассказывая смешные и не очень шутки, пытаясь позабавить хозяйку комнаты. Хатидже поедала сладости и фрукты, запивая всё это вином, которое невесть откуда удалось достать, хлопала в ладоши, требовала продолжения и наращивания остроты и колкости шуток арлекина-поневоле. Затем она потребовала, чтобы каждый из присутствующих по очереди начал рассказывать ей все грязные секретики своего соседа, и развязавшиеся языки несчастных принялись веселить Сатану теперь и этим способом.              Всё это торжество пустословия и распутства остановилось, едва в покоях показалась ещё одна божественная фигура. Взгляды очарованных дьяволом слуг устремились на него, и Николас пренебрежительно поморщился.              — Играйте дальше, — фыркнула дьяволица, махнув ладонью. Потом она обратилась к своему виночерпию и кивнула на окно. — Открой-ка его, душенька. Вскоре здесь будет страшно не хватать воздуха.              Виночерпий повиновался, и остальные слуги, которым было велено продолжить музицировать и шутить, также безропотно послушались. Взгляды их как были пустыми и безучастными, так и остались. Создалось крепкое ощущение, что даире Хатидже Султан превратились в кукольный театр, экспериментировавший с жанром пошлой комедии.              Вздохнув и потерев переносицу, Николас прошествовал к распахнутому окну, проигнорировав изучающий взгляд Хатидже, которым она проводила его, закусывая кусочком полусырого мяса, которое каким-то образом затесалось на её блюде с фруктами.              — И что, не учинишь нравоучительных лекций о вреде пороков?              Николас посмотрел на Хатидже из-за спины. Они оба понимали, что речь сейчас шла не о несчастных слугах, «хулигански» одурманенных Мефистофелем.              — Я не Джабраиль. — И отвернулся обратно, продолжив созерцать пейзажи ночного Стамбула, окутанного миазмами чумы. — Люди сами ответственны за свои пороки и добродетели. Это их выбор. Их решения. Они составляют узлы и переплетения пряжи из причин и следствий, а всё это — промысел Вседержателя. Мне безынтересны их метания, пока это не нарушает верное течение событий.              Раздалось насмешливое прысканье.              — Наш богоспасаемый Ибрагим подивился бы, что именно на него ты истратил весь свой запас нравственных нотаций, накопленный за тысячелетия.              — Я бы прибегнул и к худшим пыткам, если бы это могло восстановить порядок вещей, который был тобой порушен. И тебе это известно лучше всех, Агриэль.              Мефистофель улыбнулся и, сведя вместе ладони на подлокотнике кушетки, положил на них подбородок, выглядя теперь не злоумышленней ребёнка, слушавшего сказку на ночь.              — Из всех наших родичей ты всегда был люб мне больше всех, Азраиль. Знаешь… Микаиль, Асрафаиль и Джабраиль тотчас бы изжили тебя из сердца Отца, надели он их даром свободоволия, как меня. Потому что из всех нас ты всегда был самым мудрым. Свобода воли пробудила бы в них нестерпимую зависть… Но это секрет. Ты им не рассказывай.              Азраиль повернулся к своему божественному родичу. Человеческий облик ангела смерти в полумраке покоев затерялся и наконец приобрёл черты и формы божественного посланника и всемогущего серафима. Он сощурился и сверкнул на дьявола глазами, в которых зажглись всполохи тех сил, которых боялись и праведники, и грешники.              — А ты и счастлива была бы, не так ли? Счастлива была бы убедиться в своих самых сокровенных мечтаниях, что и другие дети Отца тотчас обратятся против него и пойдут по твоим нечестивым стопам? Станет тебе легче, если порок твой станет всеобщей «неизбежной болезнью» от свободоволия, а не свидетельством исключительно твоей тяги к злокозненным делам?              — И всё-таки начались нравоучения, — беззлобно хихикнул дьявол и лукаво прищурился. — Но если ты думаешь, что мой случай — чудовищное исключение, Азраиль, то отчего же ты возроптал, когда Отец предложил и тебе свой бесценный дар, который был принят мною? Дар свободы воли.              Азраиль вместо ответа почтил дьявола молчанием. Хатидже хмыкнула.              — Ты решил, что это было испытанием от Отца после моего «предательства»? Или же даже ангелу смерти был ведом страх? Страх, что и в его непорочное естество вгрызётся гнусный червь сомнений, порождённый свободой выбора? Ну? Ответишь мне, Азраиль? Ангел ангелу солгать не сможет.              Казалось, сама вселенная застыла, ожидая ответа от Маляк аль-Маута. Музыканты перестали играть, а шутники — каламбурить. Виночерпии и прочие слуги медленно, словно ведомые незримой силой, отступили от ложи дьявола и вместе с остальными посетителями покоев оставили божественных существ наедине.              Азраиль отвернулся к окну, продолжая безмолвствовать. Мефистофель поднялся с кушетки и прошлёпал босыми ногами до фигуры ангела. Каждый шаг в гулкой тишине отдавался странным томлением в воздухе, которое любому смертному можно было ощутить удушьем и тревогой неясной природы. Наконец позади фигуры, укутанной во мрачные эфирные одежды домена смерти, взметнулись чёрно-белые крылья херувима, и щека Хатидже улеглась на плечо Николаса, а руки её обвились вокруг его талии.              — Тебе нет нужды отвечать. Я ответ знаю, Азраиль… Это был страх. И с тех пор он тебя не отпускает. С тех пор ты не встречался больше с ликом Отца. Ни ты, ни наши родичи. Вы думаете, Отец испытывает вас молчанием… — Хатидже сделала загадочную паузу; в чертах лица её проступили горечь и насмешка, а чёрные глаза устремились на напряжённый профиль ангела смерти. — Ты думаешь, Он разочарован в нас. В людях. В мире, который создал… Ты убеждал Ибрагима, что Творцу неизвестны очарования и разочарования, но это лишь та правда, которая понятна тебе, Азраиль… ибо сам ты лишён возможности чувствовать что-либо за теми пределами, которыми наделил тебя Отец.              Послышался сиплый вздох, и Хатидже прикрыла глаза, ласково потеревшись о плечо Николаса.              — То-то же удивятся и оскорбятся эти смертные, когда поймут, что высший порядок, который ты так истово блюдёшь, это не что иное, как твоя…              — Довольно, — холодно одёрнул её Азраиль и высвободился из назойливых объятий дьявола. — Я пришёл по другому поводу. Мне стоило догадаться, что ты давным-давно искусишь и такого богобоязненного смертного, как Матракчи Насух-эфенди.              — Отдать его судьбинушку на поруки Ибрагиму было бы слишком незабавно.              — Потому что он слишком быстро узнал бы о том, как разорвать контракт с тобой, не так ли? А теперь Матракчи связан с тобой обещанием не рассказывать Теодорису то, что может помочь ему выпутаться из твоих нечестивых сетей?              — Видишь ли, загвоздка в том, что Ибрагим знает и от тебя, и от меня, как разорвать контракт, но упорно продолжает этого не делать. Не замечать, так сказать, слона в посудной лавке, — непринуждённым тоном заметил дьявол и пожал плечами. — И причина ровно одна: он очарован этой своей жертвенной судьбой. Играет на этой импровизированной сцене главную роль, захлёбываясь от оваций невидимой толпы, которая наблюдает за ним, затаив дыхание. Участь эта — незавидная, по твоему мнению, — в кои-то веки заставляет его чувствовать этот щенячий восторг от собственной избранности. И в этом одна из граней его контракта, если подумать, разве нет?              — Ты пустила в его душу когти так глубоко, что от смирения и прощения он ещё дальше, чем был в миг, когда продал тебе свою душу, — Азраиль сокрушённо покачал головой.              — Да. И он это хорошо знает.              Николас устремил взгляд вдаль, глаза его подёрнуло поволокой задумчивости.              — Чего не скажешь о Хюррем. Она всегда близка, так близка к прозрению, что мне становится её всякий раз невыносимо жаль. И оттого мне так противны твои попытки оттянуть её прочь с пути искупления.              — С пути искупления её оттягиваю не я.              — Напрямую — нет. Но достаточно было того, что искупление Хюррем во многом зависит от Тео.              — Ты не называешь её именем, данным при рождении, как Ибрагима. Почему?              — Потому что, в отличие от него, Хюррем не закована в цепи своего прошлого и не сотрясается над ним, как хапуга над накраденным.              — И тем не менее, как бы ты ни сопереживал ей, от контракта она так и не отказалась, хотя её смирение лежит ближе, чем смирение Ибрагима. Ты борешься за её душу, хотя борьба за смертного — не твоя ответственность. Более того: склони ты именно несговорчивого и порочного Ибрагима к искуплению, разве не это бы послужило более веским доводом для нашего Отца, дабы Он мог вновь устремить на нас свой чудесный лик?              Он сурово посмотрел на Хатидже.              — У искупления души нет веса большего или меньшего. Это не рынок.              — Вот как? Тогда почему души можно покупать и продавать? — спросила Хатидже с искренней заинтересованностью. — А что, если я скажу, что тяжбы смертного тела впервые, должно быть, за тысячи лет оставили неизгладимый след на тебе, Азраиль? И осколки последнего чувства утопленника — вот что движет тобой на самом деле?              — В таком случае разве тобой не должна двигать отчаянная любовь женщины, чьё тело занимаешь ты, к своему супругу? — выгнул бровь ангел смерти.              — Вовсе нет, — покачал головой Мефистофель. — Хатидже любила не Ибрагима, а лишь то чувство, которое к нему испытывала. Он появился в её жизни тогда, когда она чувствовала нестерпимое удушье, закованная в цепи дворцовых порядков и обречённости участи своей. Она хотела свободы и сказочной любви, но никогда не могла до неё дотянуться — и он всколыхнул все её девичьи надежды и самые смелые мечты, вскормленные разными любовными сказочками. Он обратил на неё свой взор и сделал это как по книге, выверял каждое слово, оттачивал каждый жест, каждый взгляд — а несчастная Хатидже, готовая переплести свои судьбы с кем угодно в тот момент, — ухватилась за это, как за спасительную соломинку. Она нарисовала себе восхитительно трогательную сказку, главной героиней которой стала, и так уж чудесным образом вышло, что она сбылась. Но она никогда не была по-настоящему счастлива, как и Ибрагим — никогда по-настоящему её не любил, и Хатидже это в глубине души понимала. Он не был достоин её безрассудной страсти и самозабвенной преданности. И именно эта правда разрушила её там, в Гирейском ханстве, когда я нашла её и показала голую истину такой, какой она была. Показала, как быстро Ибрагим и думать забыл о ней, как утонул в мечтах о женщине, которая была для него такой же запретной и порочной сказкой, как и для неё в своё время — сам Ибрагим. И не любовь или тоска по её осколкам толкнула её тогда на то, чтобы дать себе и детям яд, пока слуги гирейские отвлеклись.              — Месть?              — Месть, — кивнул Мефистофель и устремил свой взгляд на холодное небо. — Она отдала мне свою душу, чтобы я могла вдоволь насладиться его мучениями и глядеть на это её глазами. Однажды она дала слово Ибрагиму, что у него не может быть той жизни, что он себе нафантазировал, без неё — ибо она и есть источник этой жизни. Источник власти, богатства, признания.              — И она права, — согласился Николас. — Всё, что есть у Тео, это его себялюбие.              — Также и Хюррем она однажды дала слово, что та будет умолять её дать ей умереть. Именно такой и была просьба умирающей Хатидже, прежде чем она отдала мне свою душу и позволила занять своё место. — Мефистофель скрестил руки на груди. — Для этой женщины не было большей муки, чем пережить утрату своей светлой веры в любовь. Я могу это понять.              В голосе дьявола зазвучала искренняя горечь, и Азраиль вдруг коснулся плеч женщины перед собой, почувствовав неразумную надежду проникнуть в самые сокровенные мысли падшего родича.              — Ты можешь понять горечь от утраты веры в любовь? Ты ещё помнишь то, что вложил в нас Отец?              — Я понимаю то, что пережила эта женщина, не ищи в моих словах большего смысла. Впрочем, хочешь, скажу тебе то, что сокрушит тебя до основания? — невесело усмехнулся демон и посмотрел в глаза ангелу смерти. — Только дьяволу ведома вся глубина и суть любви, которую в нас заложил Вседержатель. Потому что мне известны все её формы, аспекты и оттенки — как светлые и непорочные, так и тёмные и грязные. Поэтому, Азраиль, — дьявол понизил голос до вкрадчивого шёпота, — души этих смертных тебе никогда не спасти. Потому что ты никогда не сможешь понять их так, как понимаю я.              Лик ангела смерти вновь приобрёл непроницаемое и суровое выражение. Наконец он отступил от дьявола и посмотрел на дверь, за которой через несколько мгновений послышался шум. Внутрь ворвались немые палачи, чьи лица были полностью закрыты масками с прорезями для глаз.              — Спасибо, что подождали, очень любезно с вашей стороны, — улыбнулась Хатидже и легонько подтолкнула Николаса в руки убийц, когда те подскочили к Визирь-и-Азаму, скрутили его и поволокли прочь. Напоследок она встретилась с ним глазами перед тем, как двери в даире захлопнулись, и помахала на прощание. — Вот увидишь: я права.       

***

            — Ваш приказ исполнен, госпожа, — поклонился слуга и после короткой отмашки удалился.              Она выбрала Мраморный павильон местом импровизированной казни. Хюррем подошла ближе к дверям и, глубоко вздохнув, отворила их. Увиденное заставило её остолбенеть. Немые палачи окружили полукольцом двух безумцев, наставивших друг на друга кинжалы, похищенные у убийц, и выглядели крайне озадаченно. На полу валялось два чёрных мешка, которыми обычно накрывали головы осужденных. А возглавлял всю эту процессию её юный сын-государь, который, услышав скрип дверей, повернул голову и сурово сощурился, сжав набалдашник своей трости.              — Мама. Вы вовремя. Кажется, произошло любопытное недоразумение. — Селим кивнул на Нико и Ибрагима, синхронно обернувшихся. — Я отдал приказ казнить вашего любовника, а вы, как я выяснил, приказали придушить Николаса Пашу за то, что тот выдал ваш грязный секрет.              — Что? — ахнула оторопело Хюррем, схватившись за дверь, которую так и держала за ручку. — Как это… как это всё случилось?              — И загвоздка в том, — продолжал с фальшивой вкрадчивостью Селим, — что я не намерен позволить вам казнить Николаса Пашу, ибо я не только с его лишь помощью узнал о вашем блуде, но и жизнью своей я тоже ему обязан. Так что проявите любезность и расскажите нам, кто из них греческий пёс по имени Паргалы Ибрагим, чтобы я мог своими глазами увидеть, как душа его отправляется к Азраилю. — Он неприязненно сузил глаза. — Это будет меньшее, что вы сможете сделать, чтобы отмыть свой грех.              Глаза сына буравили её насквозь, и задрожавшая Хюррем отвернулась, не вынесла тяжести этого взгляда, который ввинчивался в её сердце, раскидывая ошмётки крови и плоти. Рука её легла на грудь, за которой она почувствовала невыносимую боль.              — Боже правый…              — Ну же, мама, отчего же вы так побледнели? Куда девался ваш острый ум и та решимость, с которой вы хитроумно разрушали мой султанат, чтобы получить ручного падишаха, которого вы бы дёргали за ниточки, а сами управляли государством со своим любовником-кафиром? — спросил он хлёстко, жестоко. — Когда начались ваши запретные отношения? Ещё до смерти отца-Повелителя? Может, это вы поспособствовали его смерти? Признайтесь сейчас!              — Селим, замолчи! Замолчи! Как ты можешь?! — в отчаянии закричала Хюррем, в ужасе уставившись на сына. — Как язык у тебя поворачивается?!              — Михримах всё видела! Видела, как вы... лобызались с этим греческим псом! — Селим выплюнул каждое слово с такой неприязнью, будто рот ему залили гнилью. — В покоях моей покойной бабушки! Словно дворец моего отца — это место ваших нечестивых утех! Бесстыжие! Да как у вас совести хватает смотреть мне в глаза и лгать, не боясь гнева Всевышнего Аллаха?!              Хюррем ослабила воротник, когда почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Тут же до неё донеслись одновременно голоса обоих близнецов:              — Султанша!              — Госпожа!              Раздалось раздосадованное шипение. Левый близнец, стоявший ближе к решётчатому окну и фигуре Повелителя, нетерпеливо тряхнул кинжалом в своей руке и процедил сквозь зубы:              — Наглец! Немедленно признавайся!              — В чём ты хочешь, чтобы я признался, братец? — абсолютно тем же тоном выкрикнул правый близнец. — В том, что всё это время скрывал от других, что ты — трус и подлец, Тео?              — Да ты!.. Что? — округлил глаза левый. — Ты сошёл с ума? Я — Нико! Тео — это ты!              — Госпожа, умоляю вас, скажите что-нибудь! Скажите, что он — Тео! Что он — Паргалы Ибрагим! — взмолился правый, бросив мимолётный взгляд на Хюррем, и со всем осуждением уставился на своего соперника. — Я достаточно покрывал тебя, брат, довольно! Сперва предательство покойного шехзаде, затем предательство памяти покойного Повелителя! Тебе неизвестны понятия достоинства и чести! А стоит ли мне говорить, что это ты неоднократно покушался на нашего султана Селим-хана?              Левый близнец громко процедил отборное проклятие на арабском.              — Несносный! Ты хоть можешь себе представить, какими будут последствия твоей лжи? Думаешь, тебе это сойдёт с рук?!              — Госпожа, он не внемлет голосу разума! Я знаю, он просто в очередной раз солгал вам, спутал ваши мысли!              — Султанша, умоляю! — теперь и левый близнец посмотрел на Хюррем. — Не слушайте его! Я лучше всех знаю, что мой брат Тео падок лишь на власть и ради неё пойдёт на любую крамолу! Сейчас он готов отдать палачам родного брата, лишь бы обелить себя! Не позвольте ему этого!              — Тео — это ты! Хватит обманывать! Побойся гнева Аллаха!              — Не неси чепухи! Не тебе говорить о гневе Аллаха! Лжец! Предатель!              Близнецы, сами того словно не заметив, начали угрожающе ходить вокруг друг друга, усложняя задачу не то что палачам, которые водили взглядом туда-сюда, пытаясь разобраться, кто врал, но и Селиму с Хюррем Султан.              — Ты сам-то себя слышишь? Ты понимаешь вообще, на какую ложь пошёл?              — Ложь — это всё твоё существование! Хочешь, я расскажу Повелителю о том, как ты убил нашего отца? И чем руководствовался? Ты просто жалкий трус!              — Это ты — трус! Ты моим именем прикрываешься, Тео! Ты, который попрекал меня моей безграмотностью и неуклюжестью, который потешался надо мной и высмеивал! Ты всегда считал себя лучше меня, а теперь, когда настало время расплачиваться за свои грехи, ты засунул голову в песок, как и полагается ничтожеству!              — Зря стараешься! Повелитель прав: Хюррем Султан без труда сможет нас различить! Ибо она слишком хорошо знакома с твоим несносным зарвавшемся нравом, несмотря на то что поддалась твоему нечестивому обаянию!              — Как ты сразу спрятался за юбкой женщины! — правый близнец от души сплюнул на пол. — Мне противно смотреть на тебя и видеть своё лицо! Ты ведёшь себя ещё хуже, чем в детстве! Не вздумай впутывать сюда госпожу и утягивать за собой на дно! Отвечай за свои грехи сам!              — С ума сошёл! Ты просто лишился рассудка! Ты… Да как вы все не видите? — Челюсти левого близнеца задрожали, и он начал затравленно озираться. — Он же лжёт!              — Госпожа, — правый обратился к Хюррем и дёрнул кинжалом, указывая на соперника, — а вы спросите у палачей, откуда его выволокли? Из покоев Хатидже Султан! Они были наедине! Посреди ночи! Такое дозволено лишь супругам!              — Это правда? — первым вмешался Селим, посмотрев на командира палачей, и тот кивнул. Падишах усмехнулся. — В таком случае дело и впрямь упрощается… впрочем… погодите, они же и одеты одинаково. А кого из них вы привели?              Воцарившееся неловкое молчание тотчас взбесило падишаха.              — Вы что, не следили за их перемещениями? Глупцы! А ну усадить их на колени!              Палачи тотчас скрутили подозреваемых и вынудили тех опуститься друг напротив друга на колени. Ощерившиеся, как шакалы, близнецы с абсолютно одинаковыми выражениями, словно отражения в зеркале, уставились друг на друга с ненавистью.              — Мать и отец глядят на тебя с небес и проклинают, Тео.              — Я бы на твоём месте думал о том, что сказать им в своё оправдание, когда ты встретишься с ними, Тео.              Селим скрестил руки на груди и раздражённо покачал головой, как если бы видел стаю дерущихся между собой крыс. Затем его мрачный взгляд скользнул на бледную, как полотно, мать.              — Ну же, маменька, рассудите. Уж вы-то точно сможете понять, кто из братьев ваш любовник?              Хюррем взяла себя в руки, хоть и выходило у неё прескверно, и поджала сухие потрескавшиеся губы. Её опустошённый взгляд устремился на сына, и она сухо подметила:              — Раз в тебе не осталось ни крупицы доверия и любви ко мне, Селим, то какой толк тебе внимать моим словам? Даже если я скажу, что один из них — Паргалы Ибрагим, то почему бы тебе не казнить второго брата, посчитав, что я вру?              — А какой толк вам, маменька, врать? Завтра после суда вы отправитесь в ссылку и больше никогда не вернётесь. Даже если соврёте — а от взора Аллаха никто не укроется, — то любовника своего всё равно никогда больше не увидите. Если вы скажете мне правду, я казню Ибрагима Пашу, и тогда часть вашего греха будет смыта вашей честностью. А уж посчитает ли это Всевышний за должное раскаяние, решать не мне. Опасайтесь лишь угрызений своей совести и гнева Аллаха.              Хюррем долго смотрела на сына. Смотрела на того, ради кого все эти бесчисленные годы страдала, ради кого душу продала, ради кого боролась и не сдавалась, проходя через отравления, повешения, утопления, сожжения заживо, через предательства и пытки…              Всё зря. Всё зазря. Родной сын, который не имел ни малейшего представления о цене своей жизни, сейчас ненавидел её больше, чем всех неверных вместе взятых, против которых поднимал меч его обожаемый отец-завоеватель. Но Хюррем не могла отчего-то испытывать к нему ни искренней злости, ни негодования, ни обиды, ни отчаяния — внутри было смертельно, мертвенно пусто. Была ли его ненависть в итоге той настоящей платой за контракт с дьяволом, которую ей предстояло заплатить, чтобы продлился его султанат? Даже если так, то пускай. Хюррем всегда знала, что судьба её — отдать жизнь своему ребёнку.              — Не могу. У меня нет сил, — вдруг страдальческим тоном выдавил правый близнец; плечи и голова его опустились. — С меня довольно. Я не собираюсь доказывать своё имя. Госпожа, молю вас… просто скажите им, что это Тео, и покончим с этим.              Отведя взгляд от лица сына, Хюррем вяло посмотрела на обоих близнецов, затем сделала к ним шаг.              — Госпожа! Не слушайте его! Тео снова пудрит вам голову! — закричал левый. — Запутывает ваши мысли! Он в своей стезе — вьётся, как уж на сковородке!              Хюррем посмотрела на правого близнеца с пронзительным прищуром, и тот весь подобрался от этого взгляда.              — Я не Тео, не Ибрагим, госпожа! Разве вы не знаете повадки этого лживого змея? Прошу вас! Выпутайтесь из его лжи и примите решение сердцем! Аллах услышит вас и накажет Тео за грехи, на которые он вас сподвигнул!              Оба близнеца уставились на неё в трепетном выжидании.              — Ну же, маменька, вы же отличаете их. Даже Михримах их отличает. Ах да… помню, она говорила, что Ибрагим Паша смотрит, как затаившийся хищник, а Николас Паша — как волк в овечьей шкуре… Кхм… Дела это не упростило. — Селим побарабанил пальцами по подбородку. — Стража! Приведите мою сестру. Маменька, а вы скорей примите решение. А затем мы спросим мнения Михримах. И тогда узнаем, солгали вы или нет.              Слуга с поклоном удалился, и у Хюррем похолодели конечности. Селим хотел найти Ибрагима и казнить его, но она не могла этого допустить — и в первую очередь потому, что в таком случае цикл бы начался заново, а она не была к этому готова прямо сейчас. Не тогда, когда всё наконец зашло так далеко. И это была не та ситуация, где предстояло задавать какие-то заумные вопросы, ответы на которые знал бы только Паргалы Ибрагим, — заинтересованный в том, чтобы прикрыться именем Нико, он бы непременно солгал.              С другой стороны, надо было найти, кто из близнецов настоящий Николас. Но какие вопросы задать, чтобы точно понять? О политике — бесполезно. О контракте с дьяволом? Это было бы проще всего, но она не могла так рисковать. А что она вообще знала о Николасе? Абсолютно и бесповоротно ничего.              Она вздохнула и попробовала мыслить трезво. Как бы там ни было, Ибрагим знал, что она не допустит его смерти и перезапуска циклов, а значит — мог подать ей какой-то условный знак, чтобы она спасла его. Однако в любой момент могла прийти Михримах и уличить её во лжи. Как же выкрутиться?              Хюррем поочерёдно изучала близнецов. И впрямь каким-то дьявольским образом в этот вечер они оказались в одинаковой одежде, с одинаковыми причёсками и изумрудными перстнями (Паргалы Ибрагим, наглец!) — и теперь даже идентичные шрамы уродовали их лица. Она выискивала в лицах братьев признаки головной боли, которая неизбежно охватывала Ибрагима, когда тот оказывался среди скопления людей, но оных не обнаружила. Значило ли это, что сейчас он был полностью сосредоточен на проблеме и игнорировал мигрень? Или же что-то изменилось после его откровения в её покоях?              — С меня довольно. Я устал бороться, — вдруг произнёс левый близнец, и сердце Хюррем тотчас пропустило удар; она устремила потрясённый взгляд на него. — Госпожа, вы же знаете: Нико — это я. Я всегда был вашим верным другом, всегда был на вашей стороне. Даже когда знал, что вы ступаете по тёмному пути.              Это он. Это был совершенно точно Ибрагим. Он произнёс слова, ставшие однажды роковыми, тем же тоном, что и в пятнадцатом цикле. Хюррем, может, и хотела выбросить его события из головы, но именно эти слова — не могла. Память словно калёным железом выжгла их в её разуме.              Получается, он вспомнил. Тот последний обморок и впрямь вернул ему память. Страдания окупились.              — Итак, мама? Кто из них Паргалы Ибрагим? — нетерпеливо пришпорил свою валиде Селим.              — Он, — сухим, безжизненным голосом отозвалась Хюррем и показала пальцем на того, кто сидел напротив настоящего Ибрагима.              — Что? Нет! Нет, госпожа, опомнитесь! Вы ведь шутите! Вот он, Тео! Перед вами! Вы же знаете правду! Умоляю вас! Внемлите государю! У вас ещё есть шанс смыть грязь со своей души!              — Довольно причитаний, Тео, ты проиграл, — избранник Хюррем одарил брата-близнеца подленькой ухмылочкой. — Правда на моей стороне.              В двери постучали, и Хюррем бросила на Ибрагима опасливый взгляд, от которого у него ухмылочка тотчас с губ сползла. В павильон вошёл слуга и раскланялся перед Повелителем.              — Государь, Михримах Султан не может прийти.              — Как так? Вы доложили ей, для чего мы нуждаемся в её присутствии?              — Нам не удалось. Михримах Султан нездоровится, она лежит без чувств в своих покоях, рядом с ней Хатидже Султан. Она и отослала нас.              Хюррем едва сдержалась, чтобы не издать громкий вздох облегчения. Она не переживала за дочку. Она знала: то были происки дьявола. Мефистофель каким-то образом и впрямь был на её стороне.              Селим скрипнул зубами и взволнованно подбоченился.              — Проклятье… Что ж, ладно, можешь идти. — Падишах посмотрел на мать и, приняв её угрюмый вид и нездоровую бледность за проявление проснувшейся совести, кивнул палачам. — В таком случае, приступайте. А вы, мама, пойдёмте со мной. И вы, Николас Паша, тоже. Я хочу, чтобы вы все были свидетелями.              Слуги подняли «Николаса Пашу» на ноги и препроводили его вместе с падишахом и Валиде Султан наружу, к решётчатому окну, откуда распростирался хороший вид на импровизированное место казни. Приговорённый устремил мрачный взгляд на зрителей и даже не сопротивлялся, когда на его шее затянулся шёлковый шнурок. Хюррем не могла отвести глаз от этого зрелища, не в силах была даже на мгновение опустить веки. Что же она наделала? Она ведь хотела всего лишь припугнуть Николаса, заставить его признаться в пособничестве заговорщикам, вытравить из него всю правду. Она не собиралась по-настоящему лишать его жизни. И причиной этого — хоть она и до конца не могла себе в этом признаться — был Ибрагим.              Почувствовав удушье и запаниковав, Николас попытался-таки отодрать от себя шнурок, всунуть под него пальцы, оттянуть свой конец. На белках его полопались сосуды, лицо сперва раскраснелось, затем начало покрываться синюшными пятнами. Хюррем не первый раз видела смерть от удушья, но именно эту видеть было невыносимо тяжело. Глаза защипало, в горле встал комок. Она так распереживалась, что начала думать: вдруг чувства её обманули? Вдруг прямо сейчас тот, кто глядел на неё последние мгновения своей жизни и, должно быть, проклинал от всей души, — это Паргалы Ибрагим, а подле неё стоял предатель, который обвёл её вокруг пальца?              Они услышали последний предсмертный хрип, и у Хюррем потемнело перед глазами. Она прерывисто вздохнула и резко отвернулась, когда услышала глухой звук от падения тела навзничь.              Хюррем почувствовала, как её начало постепенно охватывать то помутнение рассудка, что обычно ведёт к отчаянным, безрассудным действиям. Она крепко зажмурилась, закрыв себе для верности лицо руками.              И внезапно всё закончилось. Боль, ужас, страх, горечь — всё отступило. Только на душе остался висеть тяжеленный булыжник, от которого её тянуло к земле, чтобы уткнуться в неё лицом и умереть прямо там — настолько её начали душить подступающие рыдания от страшного осознания совершённого. Разумом она понимала, что не в первый и даже не в сотый раз отдавала приказ об убийстве, но отчего-то именно сейчас ощутила всю тяжесть своего проступка. Как если бы она совершила самую ужасную ошибку в своей жизни.              В звенящей тишине, опустившейся на дворцовый сад, где не было слышно ни единого звука: ни уханья сов, ни стрекотания сверчков, ни шуршания веток, — она услышала устрашающе неестественный шорох. Шорох, который доносился ровно с того же места, где она прежде услышала глухой звук падающего тела. Холод прошил её позвоночник, и Хюррем в панике распахнула глаза и обернулась на решётчатое окно, заглядывая внутрь. Невообразимый ужас охватил её, когда она увидела воочию, как бездыханное тело Николаса Паши медленно поднимается с мраморных плит, не испытывая никаких трудностей. С той же лёгкостью, как если бы он просто до этого рухнул в траву от удара матраком и просто разыгрывал её.              Весь мир сузился до них двоих в этот момент. Хюррем была в таком ужасе, что даже не поняла, что рядом с ней не было ни Селима, ни палачей, ни его слуг, ни даже Ибрагима.              Глаза их встретились, и рука Николаса бестрепетно отбросила в сторону шёлковый шнурок, от которого остался след в виде синюшного обруча на шее. Хюррем попятилась назад, чувствуя, как у неё подкашиваются колени, как спирает дыхание, как цепенеют руки, как холодеет в груди сердце, как исчезают в голове абсолютно все мысли.              Она моргнула и тотчас взвизгнула, когда в долю мгновения Николас исчез с того места, где только что стоял. Это были галлюцинации? Мираж?              — Я сплю… я точно сплю… это просто кошмарный сон… Проснись, Хюррем, проснись! — начала бормотать она, словно в исступлении, и вонзилась пальцами в волосы, продолжая пятиться назад.              Она задохнулась и снова громко вскрикнула, когда услышала тихий вздох за спиной. Резко повернувшись, Хюррем увидела равнодушные чёрные глаза, в которых стояла смерть. Нико погладил бороду, затем свёл руки на спиной, наклонив голову с толикой снисходительного любопытства во взгляде.              — Я разочарован. У тебя был шанс. Последний шанс поступить правильно. И ты снова воспользовалась своей свободой воли, избрав порок, а не добродетель… Хотя, отдав приказ схватить меня, ты уже знала ответ. Ты обо всём догадалась. Эта мысль промелькнула в твоём беспокойном уме.              — Что?..              Она продолжила бездумно пятиться прочь от него, а Николас — наступать на неё шаг в шаг.              — Вот она, восхитительная сила материнского сердца. Сила и слабость, дар и проклятие… Упрямое стремление, власть обманывать саму смерть… и такая удручающая слепота. Или же… ты всё-таки так ничего и не поняла, не так ли? Или отказалась понять? — Он приподнял бровь и разочарованно выдохнул. — Что ж, это огорчает.              — Что… Что это значит? Что произошло? Как ты тут очутился? Как ты встал? Разве ты не умер? Что тут творится? — затараторила она в панике. — Немедленно объяснись, мерзавец!              — Не стоит так горячиться. — Он неспеша приблизился к ней, парализованной под его взглядом, и вдруг коснулся её плеча в жесте, издалека напоминающем поддержку. Она не могла шевельнуться, чтобы стряхнуть руку, и испугалась этого. — Клянусь, сперва я был убеждён, что всё это — лишь нелепая и раздражающая насмешка Мефистофеля надо мной, однако наблюдать за твоими отчаянными попытками барахтаться в этом болоте, наблюдать за твоим отважным желанием не сдаваться… Всё это и огорчает меня, и захватывает… Ибо внутри тебя… — Ладонь его медленно спустилась с плеча и коснулась груди, где билась её жизнь. — Тут, в твоём сердце, ведь уже давно поселилась мысль, что твоё сопротивление бесполезно, не так ли?       Дыхание спёрло, и она лишь могла чувствовать исходящую от него непонятную силу и мощь, которая будто в тисках сдавливала её тело, не позволяя даже шевельнуться. Он говорил о Мефистофеле. Он всё знал.              — Ты ведь с самого начала поняла, что в этот раз всё по-другому. Вмешался Мефистофель, но тебя это лишь раззадорило. Ты подумала, что это на ней лежит вина за всё, что случилось с твоим сыном. Потом перекинула вину на Ибрагима. Сейчас в твоей голове пазл перестраивается так, чтобы ответственным сделать меня, я уверен. Однако… несмотря на уверенность, что ответ найден, ты всё ещё блуждаешь в темноте. — Он сделал загадочную паузу, наслаждаясь ужасом и озадаченностью, плещущимися в голубых глазах. — Скажи мне, что ты помнишь из той ночи? Ночи, когда погиб Селим, отравленный в своих покоях?              Хюррем наконец нашла в себе силы сопротивляться — или же Нико позволил ей пошевелиться, — и резко отпрянула. Озадаченность во взгляде сменилась гневом. Мысли перепутались, и язык обожгло желанием озвучить очевидный, но глупый ответ.              — Паргалы Ибрагим, это ты! Довольно фокусов! Если считаешь, что сможешь обмануть меня такими низкими выходками, не надейся! Я знаю, что вы с братом не раз менялись местами! В этот раз ты пожалеешь, что на свет родился! Стража! Стража! — закричала она что было мочи, но никто не отозвался. Ни сразу, ни через время.              Нико мягко рассмеялся, потешаясь над её поведением, и его смех отозвался глумливым эхо в пустом и безлюдном саду, где, казалось, вымерла вся жизнь. Затем ласково улыбнулся, как делал всегда, когда Хюррем Султан дозволяла ему приблизиться к себе, и вдруг подошёл и обнял её лицо ладонями, заставив мимолётно оторопеть.              — Подумай, что ты помнишь о той ночи. Подумай.              — Пошёл прочь! — прорычала она, дёрнувшись всем телом и ударив Нико по рукам.              Отскочив назад, она случайно задела ахилловым сухожилием ветку, пошатнулась и упала на ледяную землю. Грудь её заходила ходуном от сдавливающего ужаса, который усугубился, когда она поняла, что её загнали в угол. Высокая и мощная фигура Николаса медленно надвинулась на неё и закрыла собой луну на небе.              — Я говорю тебе об этом, потому что искренне хочу помочь. Я — та единственная сила, которая хочет помочь тебе, — сказал он голосом, которым выносят скорее смертный приговор.              Хюррем завизжала во всё горло. Прокрутившись на земле, она подорвалась и в отчаянии бросилась наутёк не разбирая дороги. Подбежала к калитке, которая вела в яблоневый сад, но та оказалась наглухо заперта. Она принялась колотить в ворота, дёргать на себя прутья и одновременно звать на помощь, но мир снаружи как будто стал глух к её мольбам.              — Твой сын узнал правду. Твоя дочь узнала правду. Наконец всё складывается так, как должно…              Она слышала его пугающий шёпот за спиной, и это подстёгивало её кричать ещё громче, но паника обожгла ей связки и вынудила замолчать и перейти на жалобное, сдавленное хныканье. По телу бегали мурашки. Всё тело кричало ей о том, что надо бежать, но выхода не было.              — Но времени мало, — продолжал Николас. — Тебе станет гораздо легче, если ты просто узришь наконец правду. Отпустишь прошлое. Освободишь наконец свою душу.              — Почему не открывается? Проклятье! — Хюррем дёргала на себя со всей силы прутья калитки, чувствуя, как сердце в такт её движениям пытается выпрыгнуть из груди и протиснуться в проём. Повернувшись и увидев, как Николас приближается к ней, она бросилась в сторону, схватила первую попавшуюся ветку, достаточно толстую, чтобы можно было ей огреть по голове не без последствий, и выставила перед собой как оружие. — Не подходи ко мне, не подходи! Прочь! Убью!              — Именно так себя чувствовал и Тео, верно? — сказал он, и в её памяти, словно по указу, вспыхнули события той ночи, когда Ибрагим начал сходить с ума, будучи взаперти.              Хюррем застыла.              — Так это… Это из-за Ибрагима, да? — испуганно зашипела она, отмахиваясь палкой. — Ты всё-таки мстишь за него? Это игра такая? Мерзавец! Шакал! Зря я доверяла тебе!              — Ты? Доверяла мне? — переспросил он, непонимающе сдвинув брови, но послушно остановился. — Ты считаешь, что я угрожаю тебе? Ничего, я понимаю, всё для тебя выглядит именно так. Ты ничего не понимаешь, ты запуталась, тебе страшно… Но не бойся: мне нет дела до Теодориса. Напротив, было бы гораздо проще, если бы душа его отправилась на тот свет… Но, к сожалению, — он тяжко вздохнул, — его удерживает в этом порочном кругу то же, что и тебя.              Николас печально прикрыл веки, скрестив руки на груди, и глубоко вздохнул с ноткой трагизма.              — Глупые шутки Агриэля… когда-нибудь выведут меня из себя. Одарив вас обоих своими про́клятыми дарами, он позволил этому случиться. Всей этой нелепице.              — Что ты несёшь?! Какие ещё шутки?! Пойди прочь! — Она сжала ветку до ссадин на коже, чувствуя, что умрёт, если отпустит своё единственное оружие. Позади были только запертые ворота, и она отрезала себе любую дорогу к спасению.              — Что ты помнишь о последней ночи жизни своего сына, скажи?              — Той ночью мы проснулись в одной постели, и слуги доложили мне, что Селима за вечерней трапезой отравили аконитом! На балконе меня ждал Ибрагим! Он столкнул меня вниз!              — Это пятнадцатый цикл. А что было в следующих, ты помнишь?              Руки Хюррем отчаянно задрожали. Его слова стали ушатом холодной воды, в котором она нуждалась, чтобы ощутить, как всё встаёт на свои места. Это было болезненное, неприятное ощущение.              — Мы… снова проснулись в одной постели… с ним… не с тобой… — забормотала она, не в силах отвести взгляд. — Затем… всё то же самое. На балконе… Ибрагим столкнул меня вниз. А ты… — Хюррем схватилась за голову, чувствуя, как озвученные факты от прямых вопросов начали расплываться. — Ты пытался докричаться до меня с другой террасы…              Лицо Николаса исказилось гримасой сожаления.              — Да. Это действительно то, во что ты веришь, — заметил он с придыханием, почти восхищением. — Поразительно… человеческая память так удивительна. Как виртуозно вы пытаетесь защитить себя от боли, сознательно обманывая себя, и спустя время начинаете искренне верить в собственную ложь. И обвинять других в ней. Подумай хорошенько. Вспомни. Вспомни!              Он врезался в неё своим пронзающим, как молния, взглядом, и внутри неё глухо толкнулось сердце, прежде чем пропустить пару ударов. Осознание прошило её ослепительной вспышкой, наполнило грудь неподъёмным страхом, и у неё подкосились колени. Лицо султанши устрашающе перекосилось. Её разум послушался Николаса лучше, чем её саму, и любезно всё вспомнил. Вспомнил шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый и далее исходы. Вспомнил все детали, которые она назойливо перемежала между собой и перекрашивала, словно художник, играющий кистью. И тут ощущения её при виде каждого из братьев в воспоминаниях поменялись местами с каким-то ощутимым щелчком.              — Это ты… Так это правда был ты… — Кривая ветка в её руках задрожала. — Это ты столкнул меня вниз! Тогда… я была…              В глазах потемнело, мир накренился, и она бездумно уставилась куда-то в пустоту перед собой. Всё, абсолютно всё меняло смысл: её записи, пробелы в её памяти, ощущение смятения, попытки спасти Селима — внутри неё оборвалась последняя нить, и всё обрушилось со своим многотонным весом вниз. Из глаз покатились слёзы, и Хюррем схватилась за решётчатые прутья калитки, чтобы не упасть.              Нико тем временем сделал шаг к ней и осторожно взял ветку за другой конец, мягко, но настойчиво опуская вниз.              — Ты… это ты… ты убиваешь меня каждый раз… — Она ошеломлённо уставилась на него. — Но зачем? Зачем ты это делаешь? Ты… так это ты отравляешь моего сына?              — Тш-ш… Подожди. Не торопись, — попросил он мягко, по-отечески. — Я тебе не враг. Потерпи. Вспомни ещё кое-что очень важное… Вспомни же то, о чём ты отказывалась подумать всё это время.              В памяти обжигающим огнём вспыхнули старые воспоминания, которые прорывались наружу с болью. Она всё ещё видела фигуры слегка размытыми, обрывочными, обезличенными, как бывает после сна, когда пытаешься восстановить чёткую картинку, а сон всё ускользает сквозь пальцы. Но теперь она как будто кусочек за кусочком восстанавливала образ мужчины, что столкнул её вниз. Ухватившись за эту картинку, она потянула её на себя, вспоминая свои чувства: страх, опустошение и решимость.              Она видит, как отступает к террасе, руки её опущены вдоль туловища, а глаза застилает пелена слёз. Она вся дрожит. У неё ничего не получилось. Снова тот же исход. Снова проигрыш. Но в следующий раз — она вновь убеждена в этом, как в своём имени «Хюррем», — всё точно получится.              Она видит лицо Николаса перед собой, а издалека, будто эхо, её настигает крик Ибрагима. Она чуть поворачивает голову, почти лениво, чтобы в последний раз посмотреть на близнеца своего злейшего врага. Затем смотрит на того, кто перед ней, отступает назад, затем опирается ладонями позади себя на перила. Ветер отчаянно треплет её волосы, он бушует в этот вечер так непривычно сильно, словно знает, что она намеревается сделать — и готовится подхватить её прямо в воздухе, воспрепятствовать.              «Я всего лишь пытаюсь помочь тебе прозреть. Ты страдала, ты разрушала себя из любви к своим детям… Ты заслуживаешь спасения. Всего лишь нужно сделать правильный выбор…»              Она слышит его горький голос из воспоминания и видит протянутые руки.              «Почему ты не можешь просто смириться и отпустить его? Это ведь спасёт тебя».              Она отвечает ему отрицательным кивком.              «Я не могу. Я не хочу».              Он поджимает губы в гримасе глубокого сожаления, и протянутые руки касаются её плеч. Ночной ветер треплет её распущенные рыжие волосы, её белую ночную сорочку.              «В следующий раз я смогу убедить тебя смириться».              На губах её прорезается улыбка такая фальшивая, что у него меняется выражение лица.              «Нельзя заставить другого смириться».              «Мальчик уже мёртв. И ты знаешь, почему он умер. В глубине души знаешь. Ты ничего не сможешь исправить. Прошу тебя, смирись. Дальше сделаешь хуже… ему сделаешь хуже».              «Нет. Судьба матери — отдать жизнь своему ребёнку», — говорит она и закрывает глаза.              Тело её вдруг содрогается, словно его встряхнула невидимая сила, и ткань на предплечьях сминается под крепкой хваткой. Затем он бросает её в объятия смерти. Ибрагим кричит с верхнего балкона, вырывается из цепкой хватки слуг и бросается вниз, в сад. Время идёт на минуты. Удар об землю не приносит мгновенной смерти. Пока Ибрагим бежит вниз, жизнь стремительно вытекает из её тела. Волосы и белая сорочка пачкаются в луже алой крови. Паргалы настигает её, падает на колени, говорит с Матракчи. И цикл начинается заново.              Прочие звуки заглохли, уступив место противному оглушительному звону, и она зажмурилась, медленно осев на землю. Кровь в голове будто вспенилась и запульсировала, причиняя сумасшедшую боль. Ветка с глухим звуком ударилась об землю, и она схватилась обеими руками за голову, тихо застонав.              И вот теперь она увидела — там, далеко-далеко, в закромах своих воспоминаний, в самой глубине её воспалённого от частых перерождений разума, одну-единственную деталь. Маленькую золотую монетку, выглядывавшую из-за воротника ночной рубашки Николаса, когда он подошёл к ней достаточно близко. На них с Ибрагимом была идентичная спальная одежда, идентичные перстни, но именно эта деталь и загорелась под её веками.              — Это был ты… Да, это был ты… — Хюррем медленно подняла на него взгляд. — Аллах всемогущий… но как же это?              И едва эта мысль озарила её сознание и укрепилась окончательно как единственная истина, вслед потянулись и остальные детали. Зачёсанные назад волосы, которые она в своём сознании заменила на привычную причёску Ибрагима, этот шрам на виске, оставшийся после покушения на Селима в городе… Её память и впрямь заменила близнецов в последних циклах. Она видела то, что хотела видеть.              — Значит, всё, что я помнила… всё, что писала… это ложь?              — Не полностью, — уточнил Николас. — Но после каждого перерождения всё больше кусочков мозаики стирается, а ты заботливо заполняешь их деталями, которых не было и которые тебе удобны. Ты помнишь то, что хочешь помнить. Это помогает твоему рассудку не рассыпаться. Но поскольку мой брат связан с тобой и Мефистофелем, с ним происходит нечто схожее. Разница в том, что его разум не выдерживает всего, что вы успели пережить за столько времени, и это разрушает его изнутри.              Потрясённая Хюррем только молчала, глядя на ковёр под собой и пытаясь уложить в голове услышанное. Но безуспешно. Взгляд Нико наполнился мукой, когда он смотрел на неё.              — То, что ты веришь в написанные тобою в тетради строки, — часть игры Мефистофеля, насмешка над твоей попыткой переиграть смерть. Ты думала, что обретёшь могущество, возвысишься над миром, но твоё бессмертие набросило на твою шею петлю. Время застыло для всех, не только для тебя.              — Кто ты такой?              Она поникла, и он снова немного приблизился к ней, будто охотник к забитому хищнику. Обнял за плечи, почувствовав дрожь в её теле, как если бы её било судорогами.              — Ты знаешь. Ты помнишь, — прошептал он, убаюкивая её, как ребёнка. — Вспомни. Назови моё имя.              И она снова послушалась.              — Азраиль… — Она не верила своим ушам, не верила, что озвучивала это страшное имя. Глаза Хюррем вновь медленно поднялись к лицу Николаса. — Ангел смерти. Жнец Всевышнего… забирающий души на Суд…              Он кивнул. И она соединила кусочки мозаики воедино. Вот он — паладин высшего промысла, о котором ей говорила Хатидже. «Силы большие, чем она сама».              — Так это ты убиваешь Селима?.. Убиваешь… меня? Но зачем? Господи, зачем…              Николас испустил страдальческий вздох.              — Ни тебе, ни мне, ни Тео не нужно ничего делать… Мальчик умирает сам.              — Но его же отравляют! Аконитом! — пылко возразила Хюррем.              — Я понимаю. Ты сделала всё, чтобы не допустить этого исхода. Перебрала все варианты, запретила продажу и распространение аконита, отделила от него всех людей, которых подозревала… Но забыла о главном.              Хюррем оглушённо уставилась на него, поняв намёк. И это разбило ей сердце вдребезги. Плечи задрожали, и она бесшумно заплакала, чувствуя лишь… опустошение.              — Он… убивает себя сам? Мой мальчик… сам пьёт этот яд? Сам лишает себя жизни?              Николас снова утвердительно кивнул.              — Так суждено. Такова его судьба, от неё не убежишь.              — Но почему? — выдавила из себя Хюррем, чувствуя бессилие и отчаяние.              — Когда мы говорим о промысле Всевышнего, можно спросить «когда», но не «почему», — печально пояснил он. — Мир — это огромная, многовариантная паутина, сотканная из причин и следствий. Любое обстоятельство в нашей жизни ведёт к определённому результату, который может стать причиной для следующего события. Также как само это обстоятельство — есть следствие других обстоятельств, предшествующих ему. Всё закономерно, каждая случайно брошенная кость запускает определённую цепочку событий, именно такую, какую необходимо, чтобы привести к нужному исходу… Столь сложная структура не терпит случайностей, условностей или допущений. И смерть Селима — одна из этих причин и следствий. Обстоятельство, которое необходимо, чтобы мир продолжил своё движение.              — Но до аконита… до… пятнадцатого цикла… — вдруг встрепенулась Хюррем, вспомнив нечто важное. — Он умирал по другим причинам! Значит, есть и другие исходы!              — Исход для Селима один — смерть, — сухо сказал ангел смерти. — До пятнадцатого цикла другие фигуры на шахматной доске совершали иные действия, были другие обстоятельства — и к тому же самому исходу они вели по иным путям. Но результат всегда был один и тот же. Удушье. Утопление. Сломанная кость. Упавший с неба булыжник. Яд. Забивание камнями… Чума, — сказал он и встретился с наполнившимися ужасом глазами несчастной матери. — Причин смерти неисчислимое количество. Тебе ли не знать. И от всех возможных причин ты его никогда не сможешь уберечь.              — Но как всё пришло… — горло её перехватило, — к тому, что мой мальчик решает… покончить с собой?              Николас терпеливо вздохнул.              — Чем сильнее ты сопротивляешься, тем сильнее волнуешь воды. Ты будоражишь силы, которые до того дремали. Амплитуда маятника раскачивается сильнее. Каждый последующий цикл ты узнаёшь больше, чем до этого, и потому ставки всякий раз повышаются, ты всё активнее вмешивается в происходящее, нарушая законы причины и следствия.              — Я не понимаю! Ты не ответил на мой вопрос!              — Нет, не понимаешь, — со вздохом согласился Николас. — Потому что, как и с воспоминаниями о братьях-близнецах, есть вещи, которые ты отказываешься принимать. Они находятся у тебя под самым носом, но ты не смеешь спрашивать. Не смеешь задавать правильные вопросы. А если меня чему и научило столь тесное общение со смертными, так это тому, что некоторые вещи объяснять бесполезно, их каждый должен осознать сам. Ведь нельзя заставить людей понять, принять, смириться… это никогда не работало и не сработает. Так что тебе придётся войти в этот тёмный лес своего разума, наполненный страхами, и найти ответ самой. Но подумай о том, к чему неизбежно ведут твои действия. Что неизменно в каждом из циклов, но усугубляется с каждым витком. Например… подумай о своей дочери. Из-за тебя и твоих действий она едва не умерла в этом цикле, хотя до этого такого за ней не наблюдалось.              Хюррем замерла и в ужасе уставилась на ангела, не в силах вымолвить ни слова.              — Она хотела умереть из-за выходки Рустема, а он… — Её вдруг ошпарило догадкой. — Самоубийство… Аконит… Опять аконит… откуда он взялся.              — Оттуда же, откуда он брался все предыдущие циклы — от Гюльфем. Она принимала сердечные капли. И как только об этом узнавал Тео, рано или поздно узнавали Михримах и Селим.              — Ибрагим! Этот змей! Это он…              — Ты всё ещё ничего не понимаешь, — разочарованно вздохнул Николас, опустив плечи. — Ты снова ищешь грешников и врагов там, где их нет. Никто: ни Тео, ни Гюльфем — ни один из них не подливает яд в кубок твоего сына или дочери. Они делают это сами. Я надеялся, что несчастье с Михримах подтолкнёт тебя к этой очевидной идее.              — Ты надеялся?!              — Я — Азраиль. Жнец Всевышнего Создателя, — напомнил ей более твёрдым, патетичным голосом Николас, скрестив руки на груди. — Я — паладин Его и серафим. Мой долг — прославлять Его и Его промысел, защищать от вмешательств Агриэля, с которым ты заключила контракт. И, как и Агриэль, прозванный людьми Мефистофелем, я лишь задаю вопросы, даю ответы, подсказываю или разубеждаю. Мы лишь подталкиваем события в нужном направлении, но все решения принимаете вы. У нас нет власти над вами. Ни у меня, ни у Агриэля. И никогда не было.              Хюррем резко вскинула голову, округлив глаза в немом ужасе. Азраиль ласково улыбнулся, зашептав успокаивающе:              — Это и есть тот порочный круг, о котором я говорил. И ты из него не выберешься, если не перестанешь отрицать правду, если не прекратишь игнорировать истину… Я знаю, тебе больно, но это пройдёт. Поверь, я просто хочу помочь тебе наконец избавиться от этого. Но, боюсь, сейчас всё идёт к худшему из исходов.              — Тогда Ибрагим… он… если он не убивал меня и Селима, тогда он пытается остановить меня от падения? Он не хочет, чтобы я умирала? — дрожащими губами спросила Хюррем, бездумно мотая головой.              — Конечно, не хочет, — слабо улыбнулся Николас, осторожно потянувшись к ледяной ладони Хюррем, чтобы сжать её в своей. — Потому что он знает, что цикл начнётся заново. Ему придётся всё начинать сначала, понимаешь? Память покидает его каждый раз, но из-за объединяющего вас дара всякий раз головные боли становятся всё сильнее, всё пуще сводят его с ума… Он пытается защитить твоего сына, прикладывает к тому все усилия, барахтается вместе с тобой, провоцирует тебя, но в конце концов сдаётся, потому что узнаёт о бессмысленности происходящего. Он узнает, что циклы можно остановить только в том случае, если Селим умрёт, а ты решишь не перерождаться. Только это разорвёт порочный круг.              Хюррем схватилась за голову и зажмурилась. Её всю охватило ужасом с ног до головы.              — Я… я не хочу… я не хочу, чтобы мой ребёнок умирал. После Мехмеда я не могу больше потерять никого… Не могу, не вынесу.              — Ты боишься боли. Я понимаю. Все её боятся. Но это необходимо.              Она не заметила, как небо за время их разговора затянуло чёрными тучами. Вдали вспыхнуло несколько огромных молний, которые словно охватили весь небосвод, и спустя непродолжительное время до них донеслись грозные раскаты грома, от которых сотряслась и земля под её ногтями.              — Почему он не может быть султаном? Почему он должен умереть? Ради чего я душу отдала Мефистофелю? — Хюррем в отчаянии ударила по земле кулаком. — Только ради него! Ради его султаната!              На лоб её упало несколько капель. Раскаты участились, и майская гроза вскорости обрушилась на Стамбул. На её памяти это был предвестник недоброго. Дождь прокатился по её дрожащей фигурке, провоцируя озноб и тремор, и спина её согнулась колесом. Мокрые волосы закрыли ей лицо, прилипнув к шее, лопаткам, ключицам, но она и не думала убирать их.              — Всё это ты сделала только ради себя самой, — горько произнёс Николас.              — Ради него! — упрямилась она, вонзаясь пальцами в увлажнившуюся землю.              — Ради себя, — повторил Николас, качая головой. — Ибо ребёнок твой власти не желает. И не желал никогда.              — Нет… нет-нет-нет, я не верю в это!              — Я знаю, — он поджал губы. — Каждый раз не веришь. Каждый раз ведёшь себя именно так. Узнаёшь правду, не можешь с ней смириться, и каждый раз это приводит тебя к погибели, а цикл начинается заново.              — Должен быть другой выход! — не унималась она. Разогнуться не было сил. Руки уже потряхивало от натуги, и те не могли удержать её на земле, заходясь ходуном. — Мустафа мёртв! Моя душа! Моя душа проклята! Только ради детей! — Она наконец содрогнулась от сдавленных рыданий, в которых зазвенели нотки глубокой безысходности. — Это невозможно… это просто невозможно… нет, нет, пожалуйста…              Он крепко обнял её и прижал к себе. От его жестов так и сквозило затопляющим состраданием.              — Прости. Я каждый раз слышу это… и каждый раз твои страдания откликаются во мне болью. Мне жаль. Мне очень жаль.              Хюррем задохнулась, прекратив на мгновение реветь.              — Я уже говорила это?              — Да. Каждый раз. Последние несколько циклов. Только чуть позже.              — Но почему я этого не помню?              — Потому что правда о том, что я — Азраиль, не должна мешать тебе сделать осознанный выбор пойти к свету. Человек может уверовать только тогда, когда сердце его исстрадается достаточно, чтобы прийти к этому. Никак иначе.              Хюррем подняла на него заплаканные глаза.              — Зачем ты хочешь спасти меня? Зачем тебе, чтобы я… уверовала? Моя душа Мефистофелю будет отдана! Что тебе до неё? Я проклята!              — Не обязательно, — он нежно стёр слёзы с её щёк. — Подумай: Агриэль вмешался из страха, потому что чувствует, как в этот раз твоё сердце всё сильнее тянется к истине, к правильному выбору. Он — строптивец, оттого и злится, искушает, тянет время. Не слушай его.              — А если я просто умру и перерожусь снова? Но в этот раз… просто сбегу вместе с детьми? Не убью Мустафу?              — Ты уже говорила это, — он сокрушённо опустил голову, услышав то, что вовсе не хотел. — Ты не вспомнишь о нашем разговоре, как и все предыдущие разы до этого. И ты продолжишь делать то, что считаешь нужным. И к тому же… у тебя больше не осталось времени.              — Что?              «Взгляни на себя и подумай хорошенько, прежде чем ответить на мой вопрос, Хюррем».              «Какой вопрос?»              «Я уже его озвучила только что. Ты в этом уверена?»              «В чём?»              «В том, что у тебя так много времени».              — Господи… — Губы её задрожали, перед глазами всё поплыло. Хюррем отвернулась от Николаса и вскинула зарёванные глаза к небу, заволочённому грозными тучами, где бушевала стихия. Дождь нещадно бил ей в лицо, но она даже не моргала. — Господи! Аллах всемогущий, всемилосердный! Помилуй… сжалься!              Прежде чем силы окончательно покинули её, Хюррем ощутила прикосновение ладони к своей макушке.              — Иди на свет. Помни мои слова. Слушай мой голос. И не отворачивайся.