Мефистофель отдаёт душу

      — Не любишь грозу, Лукавый?              Хатидже задёрнула шторы и брезгливо поморщилась.              — Дьяволу, знаешь ли, ничто человеческое не чуждо, дорогой. У меня, между прочим, есть любимый сорт вина, я терпеть не могу шоколад, а от вида морепродуктов у меня сводит желудок, — фыркнул Мефистофель и повернулся к Ибрагиму, который стоял в дверях со скрещенными руками. — Как тебе в шкуре брата? Нигде не жмёт?              — Сойдёт, — равнодушно отозвался Ибрагим и прошествовал вглубь комнаты, чтобы усесться на кушетку, которую доселе облюбовал демон. Закинув одну ногу на изножье и подперев ладонью подбородок, визирь взял с тарелки нектарин и вгрызся в него зубами. Ожидаемо, сок потёк по подбородку и испачкал бороду.              Хатидже при виде этого зрелища подняла брови в выражении неодобрения.              — Фи. Тебе не идёт. У Хюррем это получилось более притягательно.              Паргалы бросил на дьявола равнодушный взгляд, продолжив жевать.              — Если в следующем контракте я решу поменяться с ней телами, вспомню твоё замечание и обязательно потренируюсь.              — В следующем контракте? — оживилась Хатидже, удержавшись, судя по виду, от того, чтобы материализовать из-за спины пергамент и перо с чернильницей. — Так ты решился наконец?              — Может, и решился. Может, и нет. Я, знаешь ли, такой непостоянный… Как насчёт того, чтобы подкинуть монетку?              Моргнув несколько раз с естественной частотой, будто глядя на потуги блаженного найти себя в дискуссиях о диалектике, дьявол издал сдавленный смешок.              — Смотрю, тебе весело. Есть повод? — убрав руки за спину, Хатидже принялась измерять шагами ковёр напротив своей же кушетки, где разлёгся её супруг. — Завтра уже суд.              — Страшный?              — Время покажет.              — Тогда, может, вина? — предложил он, бросив многозначительный взгляд на мраморный столик ручной работы около кушетки, где стоял кувшин с алкоголем. Не дожидаясь утвердительного ответа, Ибрагим наполнил оба кубка и залпом осушил половину своего. — Терпкое, пряное… острит, как преисподняя. У тебя утончённый вкус.              Когда он открыл глаза и с блаженством причмокнул, то увидел, что в руках Хатидже кубок уже был, хотя он и не слышал, как она подошла, чтобы взять его.              — Удобно… Пожалуй, стоит этот пункт включить в наш контракт. Я бы хотел по щелчку пальцев оказываться где захочу. А ещё иметь возможность принимать любой облик. И заполучать собачью преданность любого, на кого укажу пальцем. — Паргалы усмехнулся и состроил мечтательный вид. — В этот раз я совершенно точно учту все свои пожелания.              Хатидже выгнула бровь.              — Может, хватит валять дурака, дорогой?              — Дьявол растерял в чувстве юмора? Тогда завтра точно случится Страшный суд. — Ибрагим пригубил кубок и на сей раз осушил его до дна, затем снова потянулся к кувшину.              — Какие аппетиты. И цена тебя, значит, не интересует?              — Я отдам тебе всё ценное, что у меня есть. Всё. Что бы это ни значило, — заверил её Ибрагим.              — Отдав всё ценное, ты рассчитываешь обрести счастье? Ты хорошо меня слушал? — вопросительно уставилась на него Хатидже.              — Да.              — Ты неосторожен в словах, — попрекнул Ибрагима дьявол, не сводя с него не на шутку заинтригованного взгляда. — Может, стоит всё же убрать вино?              — Напротив. Трезвее, чем сейчас, я ещё никогда не рассуждал. Давай сюда свой контракт, дьявол.              И, будто и впрямь повинуясь одной лишь твёрдой воле Паргалы, напротив него по следующему взмаху ресниц возник пергамент, кинжал, чашка в форме лодочки и перо. Ибрагим выпрямился на кушетке и, ополовинив второй по счёту кубок, уставился на документ.              — Так и в чём же заключается твоё желание? — в голосе Мефистофеля зазвенело предвкушение. — Дай угадаю. Дворец из злата? Армия гурий — да чтоб каждая была рыжеволосая и с гонором? Придворный шут, похожий на покойного падишаха?              Ибрагим отставил кубок, затем схватил кинжал, невозмутимо полоснул по ладони и наполнил своей кровью чашку, чтобы потом обмакнуть в неё перо и замереть над дьявольским контрактом на долгие секунды.              — Тебе ведь безразличны мои желания. Ты потешаешься надо мной. Что бы я ни испросил, всё тебе покажется жалким и достойным презрения.              — Ты собираешься жаловаться и плакать? — деланно испугался дьявол, схватившись за место, где должно было быть сердце. — Напрашиваешься на скидку? Ну уж нет, дорогой, мои расценки неизменны.              Ибрагим усмехнулся и посмотрел в глаза Хатидже, в глубине бездны которых смутно можно было рассмотреть угрожающе красное, как извергающаяся лава, сияние.              — Нет. Я говорю о том, что для тебя не имеет значения, какое из моих гнусных «человечьих прихотей» придётся исполнять. Всё, что тебе нужно, это плата. Щедрая плата. Соразмерно, как ты выразилась, амбициозности пожелания… Так как насчёт вот таких условий сделки: я помогаю тебе забрать душу Хюррем, обязуюсь в час расплаты отдать за своё желание всё то ценнейшее, что у меня осталось в жизни, а ты взамен исполнишь то, что я попрошу.              Глаза дьявола стали гореть чуть ярче. Ибрагим уже научился понимать гримасы лукавого: ему явно удалось заинтересовать его.              — Так а желаешь-то ты чего? Считай это человеческим любопытством.              — Я ещё не определился, вариантов слишком много, — с ленцой отозвался Ибрагим, криво ухмыльнувшись. — Теперь я научен опытом. В первую очередь я хочу, чтобы всё это наконец закончилось. Тогда у меня появится достаточно свободного времени, чтобы подумать над таким желанием, которое бы позволило вдоволь насладиться удовлетворением всех моих низменных инстинктов… Поэтому я пропишу все условия, но оставлю строчку с желанием пустой. В нужный час я вставлю то, что придумаю.              Хатидже медленно поднесла к губам кубок, прожигая его чёрно-алыми глазами, и принялась поглощать содержимое большими глотками. Наконец кубок опустел, и она слизала кончиком языка капельки с губ.              — Хитрость какую удумал? — Дьявол прищурился.              — Да, — признался Ибрагим. — Я хочу урвать кусок побольше.              — Это моя прерогатива.              — Время покажет, — улыбнулся он и, вскинув бровь, продемонстрировал перо, с которого упала капелька крови. — Итак?              — Ну пиши-пиши.              И Ибрагим изложил своей кровью всё, о чём только что рассказал дьяволу, в документе, во всех возможных тонкостях. Одна-единственная строчка с главным — самим желанием — осталась пуста. Но дьявол был заворожён, увидев клятвенное обещание контрактёра помочь ему с пожатием чужой души, а затем отдать всё самое ценное, что у него осталось, и предвкушал дальнейшее развитие событий с нешуточным трепетом.              — Я довольна. Подписывай, дорогой.              Ибрагим не колеблясь поставил подпись под своей легкомысленной клятвой отдаться дьяволу полностью, без остатка, взамен на потакание какой-то очередной своей слабости. Хатидже с потешающимся видом наблюдала за этим, закусив фалангу пальца, и, когда Ибрагим свернул контракт и убрал во внутренний карман, не удержалась от смеха.              — Такой ты предсказуемый, Ибрагим. — Она обошла кушетку сзади и, нагнувшись, обняла его за шею, продолжая держать кубок вина в другой руке. — И такой ничтожный. Я почти разочарована. Мне казалось, ты проявишь чуточку больше сопротивления своей алчности. Но этот порок, полагаю, сильнее тебя. Мне уж, грешным делом, показалось, ты и впрямь нашёл в своём сердце осколки того, что умеет искренне и самоотверженно любить.              — Знаешь, как говорили при дворе византийских владык? — Ибрагим сжал ладонь Хатидже в своей и, повернув к ней голову, гаденько улыбнулся. — Когда кажется — креститься надо.              Плечи Хатидже задрожали от смеха, и она прыснула ему в плечо, едва не расплескав вино на его кафтан.              — О, Ибрагим, заклинаю тебя, как сподобишься, напиши в контракте, что желаешь себе чувство юмора! А, впрочем, нет, не трать желание — это тебе пойдёт от меня в комплиментарный подарок. Вместе с шутовским колпаком.              — А у дьявола есть целая коллекция? На все случаи жизни? — поднял брови Ибрагим.              Хатидже игриво потёрлась своим носом об его, ничуть не задетая его глупым ответом.              — Да. Валяется рядом с коллекцией душ несносных болванов, которые думали, что их шутки очень смешные. Вы обязательно познакомитесь, когда я заберу твою душу в преисподнюю.              — Жду не дождусь. Не терпится узнать, каким образом они продали душу дьяволу, который пришёл к ним в облике карлика-арлекина. Зрелище, должно быть, было потешное.              Мефистофель холодно улыбнулся и чокнулся кубком со своим сображником.              — Не столь потешное, как то, когда они начинают орать, не снося более пыток.              Хатидже опустошила кубок и весело воззрилась на замершего с тухлым видом Ибрагима.              — Скажи, она сильно страдала? — спросил он спустя минуты молчания.              — Жёнушка твоя? — догадался дьявол и похлопал себя по груди. — Она обласкана и пригрета, не тревожься.              — Ей было больно?              — Тебя это правда волнует? Или ты хочешь успокоить ошметки своей совести? — уточнил Мефистофель. — В конце концов, когда ты раз за разом выстраивал в уме хитроумные пути к постели Хюррем, ты думал о страданиях жены в последнюю очередь.              — Почему именно она? — не поддавался на провокации Ибрагим. — Ты кем угодно стать не можешь. И Нико тоже. Ваш выбор не случаен.              — Случайностей не бывает.              — И всё же? Ответишь?              Хатидже склонила голову набок, окинув Ибрагима долгим изучающим взглядом.              — Очевидно же: они оба сами этого захотели. И это очень ловко вписалось в логику событий. Всё взаимосвязано, великий промысел, причины и следствия и так далее и тому прочее… — Она наполнила себе кубок и побултыхала вино, принюхиваясь. — А тебе-то что? Книгу о небожителях пишешь?              — Никогда не поверю, что Хатидже спуталась бы с дьяволом по своей воле! — решительно заявил Паргалы. — Тебе наверняка удалось совратить и её.              — Это ты как к таким выводам пришёл? Потому что она падала в обморок при виде дохлой мышки? — хихикнул дьявол и нагнулся с Ибрагиму, устремив на него снисходительный взгляд. — Дорогой мой, душа Хатидже Султан здесь, и я могу совершенно точно тебе сказать: в тихом омуте черти водятся. Родись она мужчиной, ради трона убила бы своего брата-султана не моргнув и глазом. И тебя тоже. Например, за измену. Так что не ведись на её кроткое личико. Справедливо и обратное: зачастую самые колючие ехидны с суровыми физиономиями на поверку оказываются самыми устойчивыми к соблазнам и распутству, хотя с виду и не скажешь. — Вдруг дьявол оживился. — А хочешь, расскажу тебе о запретных мечтах Хатидже о командире охраны султана Селима Явуза? Это ещё до тебя было…              Ибрагим вскинул ладонь.              — Избавь. Не хочу это слушать.              — Ну и зря, тебе бы точно понравилось, — фыркнул Мефистофель и сверкнул хитренькой улыбочкой. — Допивай да спать ложись, Ибрагим. Силы тебе понадобятся, уверяю. Зрелище предстоит грандиозное. Я вся в предвкушении.              Дьявол поставил опустошённый кубок на стол и направился к выходу из покоев. Паргалы нахмурился, увидев, какой пугающей хитрецой загорелись глаза жены, когда та напоследок посмотрела на него перед тем, как скрыться за дверьми.              Контракт, одобренный Мефистофелем, жёг ему кожу через нательную рубашку, и Паргалы поморщился, снова потянувшись к кубку, чтобы обжечь себе горло вином и перебить это неприятное ощущение. Он мог покляться, что, едва заключив новый договор, поганый дьявол вприпрыжку устремился к другой своей жертве, чтобы и её искусить на новый контракт. Поддалась ли Хюррем Султан? Она ведь бросила ему в лицо такой вариант: его душа в обмен на жизнь Селима. Согласился бы он на её месте?              Ибрагим закрыл глаза и откинул голову на подголовник кушетки, посмотрев на потолок, по которому гуляли удлинившиеся, угрюмые тени. Ответ был неутешительный: согласился бы — не моргнув и глазом.       

***

             Хюррем не спала всю ночь. Ходила из угла в угол по покоям, нервно обкусывая фаланги пальцев, выпивая одну успокоительную настойку за другой, заходясь в периодическом кашле до состояния истощения, когда даже дышать становилось больно из-за надорванного горла. Взмокшая шея и лихорадка делали вердикт очевидным: она была больна и довольно серьёзно.              Поэтому, когда на рассвете после азана к ней пришли слуги и начали помогать с подготовкой к отъезду в город, она выглядела абсолютно ужасно. К счастью, плотный палантин должен был сослужить свою службу и не показать никому из османских подданных, как сильно она переживала. Хюррем знала, как они мыслили: увидят на её лице хотя бы один признак переживаний — тут же сочтут, что, получается, было из-за чего бояться; значит, совесть нечиста.              Хюррем села в карету и жестом дала знак Сюмбюлю-аге. Тот раскланялся и, распугав к шайтану всех лишних свидетелей, спустя пару минут тайком привёл в её карету ещё одну попутчицу. Сюмбюль попытался было и сам залезть затем внутрь, но, встретившись с поднятой ладонью хозяйки, насупился и отступил, закрыв за собой дверь. Хюррем задёрнула штору и посмотрела на свою собеседницу. Рабыня из гарема, которую привёл Сюмбюль, была с головы до пят укутана в неброское платье и серый палантин. При виде госпожи она сняла вуаль, почтительно склонив голову.              — Валиде Султан, — спокойным, ровным голосом поздоровалась она. — Для меня большая честь видеть ваше лицо так близко и тем более стать вашей спутницей на этот вечер.              Ещё в пятнадцатом цикле Хюррем диву давалась: почему именно эта девчонка, из всех гаремных рабынь, никогда не выражала пред ней ни страха, ни подобострастия. Словно знала заранее: вреда ей не причинят. Было ли это связано с тем, что у рабыни был недюжинный талант к прорицанию?              — Эллия-хатун, — сухо отозвалась Хюррем, окидывая девушку изучающим взглядом. — Знаешь, почему ты здесь?              — Потому что госпоже стало известно о моих талантах. И у неё, по всей видимости, в них нужда появилась.              — И ты даже не спросишь, откуда мне стало о них известно? — выгнула бровь Хюррем, складывая руки перед собой в замок. — Не станешь просить жизнь тебе сохранить вместо того, чтобы отдать в руки закона? Мы ведь направляемся именно к стамбульским кадиям.              Эллия вяло посмотрела на госпожу из-под пушистых чёрных ресниц. Взгляд у неё был довольно тяжёлый, словно повидала она в своей жизни немало. Что странно: Сюмбюль доносил ей, словно бы ничем примечательным жизнь до рабства у девчонки не отличалась. Говорят, выросла с золотой ложкой во рту, будучи старшей законнорожденной дочерью синьора Веньера, управителя острова Парос. А что можно было взять с венецианских хатун? Кроме красивого личика да непомерного самомнения, ничего.              И всё же больно усталый взгляд был у девчонки.              — Смею рассчитывать, госпожа, — начала Эллия, — что моё существование для вас не представляет ценности столь великой, что вы предпочли посадить меня в свою карету и самолично отдать под суд шариата. Вы могли бы просто выбросить меня в море.              — И то верно, — одним уголком губ улыбнулась Хюррем и вздёрнула подбородок. — Но ценность свою тебе ещё только предстоит заслужить.              — Живу, чтобы служить вам, — со вздохом поклонилась Эллия, и Хюррем неприязненно поёжилась от того, какой ленцой отдавал этот жест. Она в самом деле была бесстрашной. Или страшно глупой. — Вы желаете узнать исход суда для Повелителя?              Пальцы Хюррем сжались ещё сильнее, но под перчатками этого, к счастью, не было заметно.              — Именно так. — Она развязала тесёмки на бархатной сумочке и достала оттуда колоду таро. Глаза Эллии даже не загорелись, словно она и ожидала увидеть карты в руках госпожи. — Возьми и ответь на мои вопросы.              Эллия послушно забрала карты и принялась ловко и искусно их тасовать, даже не напрягаясь; она явно знала своё дело.              — А правды не боитесь, госпожа? — спросила гадалка и пожала плечами, встретив злобный взгляд султанши. — Все её боятся. Это нормально.              — Я не спрашивала тебя, нормально что-либо или нет. И не дозволяла тебе допрашивать меня. Ты ответишь на мои вопросы, — жёстко осадила её Хюррем и, когда девушка потасовала как следует колоду и подняла выжидающий взгляд, вздохнула. — Какое будущее ждёт моего сына?              Даже не думая о том, как будет выглядеть со стороны, Хюррем сразу же протянула к Эллии левую руку, и та подставила для неё колоду. Султанша проделала уже знакомые ей манипуляции и позволила рабыне вытащить три карты картинками вверх.              Хюррем застыла в ужасе, в то время как на лице Эллии не дёрнулся ни один мускул. Карты были абсолютно идентичны тем, что были вытащены в пятнадцатом цикле.              — Дьявол. Страшный Суд. Башня, — бестрепетно озвучила названия карт Эллия, показывая поочерёдно на каждую кончиком ногтя. — Искушение. Суд. Разрушение того, что пришло по Дьяволу. Плачевный исход, Валиде. Наш Повелитель ступает по пути тёмному, и в конце его ждёт только разрушение.              Хюррем вся задрожала. То же самое. Тот же самый исход. Те же самые карты, что и в пятнадцатом цикле — в день его смерти. Даже в том же порядке. Это просто невозможно, закон случайностей не терпит таких совпадений.              — Вытащи ещё, — сипло приказала она, сжав зубы до боли. — Вытащи ещё карты, хатун! Это не может быть правдой!              — Какой вопрос, госпожа? Озвучьте…              Но Хюррем ничего озвучивать не стала. К шайтану она сейчас мысленно посылала все эти мистические процедуры. Она хотела узнать правду, и вопросы жгли ей язык, но отказывались вспорхнуть наружу. Хюррем схватила колоду из рук Эллии и начала вытаскивать рубашками вниз случайные карты из колоды. В голове у неё вертелся только один вопрос.              «Заберёт ли Азраиль душу моего сына? Смогу ли я защитить его?»              Хюррем ничего не понимала в картах таро сверх того, что ей рассказывали сплетницы-рабыни из пятнадцатого цикла, пообщавшись с самой Эллией, но в этом случае и не нужно было. Картинки на картах говорили сами за себя. Эллия впервые позволила какой-то эмоции проявиться на своём лице, когда Хюррем вытащила несколько карт и побледнела ещё сильнее.              — Смерть. Десять мечей. Девять мечей. Пятёрка чаш. Луна. Пятёрка денариев… Госпожа, остановитесь. — Эллия вдруг осмелела и окружила пальцами запястье Хюррем. — Вы вытащили худшие карты из колоды. Что же вы спросили?              — Что всё это значит? Что значат эти карты? — процедила султанша сквозь зубы, не отрывая глаз от ужасных картинок.              — Смерть — болезненное, вынужденное изменение, как когда мы поставлены перед необходимостью отрывать от себя нечто очень дорогое, но уже отжившее себя. Это вынужденное смирение зачастую… Но с десяткой мечей — это смерть, госпожа. По девятке — верховенство страхов и треволнений, которые поглотили рассудок и привели к страданию. Ловушка разума, горе от ума. Пятёрка чаш — горе, утрата и потеря… Луна — это ложный путь, волнения, страхи и самообман. Пятёрка денариев показывает, что тот, о ком вы спрашиваете, не желает видеть дальше своего носа, не видит спасения рядом с собой и предпочитает страдать.              Карты выпали из рук Хюррем, и она обессиленно откинулась на спинку сидения. Слёзы отчаяния обожгли ей глаза, и она не удержалась и всхлипнула. Между бровей залегла морщинка боли.              — Что бы вы ни спросили, карты говорят вам не вмешиваться, — тихо сказала Эллия и убрала карты в колоду. Затем она потасовала их ещё какое-то время. — Исход суда для нашего Повелителя… — Эллия закрыла глаза и вытащила ещё одну карту. Хюррем сдвинула взгляд на картинку, и у неё перехватило дыхание. — Страшный Суд, госпожа. Снова.              — И что это значит? Это хорошо или плохо?              — Что принесёт этот Суд Повелителю? — спросила у карт Эллия и вытащила следующую карту. Нахмурилась ещё пуще. — Снова Смерть.              Горло султанши схватило спазмом, и она закрыла лицо руками. Эллия посмотрела на неё с ноткой сочувствия.              — Почему такой исход ждёт Повелителя? — задала она следующий вопрос, и колода ответила ей без обиняков, на сей раз двумя картами, вывалившимися одновременно. — Пятёрка мечей и Луна… Хм. Это предательство, госпожа. Предательство того, кто пустил вам пыль в глаза. Дал обещание. Обещание будет нарушено, госпожа.              — Кто этот предатель? — спросила Хюррем, а сама мысленно уже ожидала увидеть, что на картинках, нарисованных на таро, появился лицо Паргалы Ибрагима. Для неё он был предателем. Всегда. Даже когда всё говорило в его пользу, она всё ещё ни капли не доверяла ему.              Эллия достала карту, но та вдруг выскользнула из её рук и упала на пол кареты. Голова и кубок рыцаря теперь были вверх тормашками, и Эллию это отчего-то напрягло.              — Рыцарь чаш, но перевернутый. Это человек, у которого ложь в крови. Он говорит много, красиво, порой верит в собственную ложь, но он неспособен на большее, чем пустые слова. Отчего-то… — Девушка встретилась взглядами с озадаченной султаншей; описание не сильно подходило Ибрагиму. — Мне кажется, это Ташлыджалы Яхья, госпожа.              — Почему ты так решила?              — С ворожейками карты говорят не только на языке символов, но и на языке ощущений. Мои ощущения меня никогда не обманывали. — Эллия указала на карту. — Это поэт, сердцеед и идеалист, чьи принципы могут меняться как перчатки.              — Значит… ты говоришь, Ташлыджалы Яхья предаст моего сына? Предаст его на суде? — прошипела Хюррем, глаза её зажглись кровожадностью.              Эллия ей не ответила. Возничий дёрнул на себя поводья и громко объявил о прибытии к зданию суда. Ввиду громкости дела, народ Стамбула, не опасаясь даже чумы, уже столпился вокруг Галатской башни, куда и перенесли суд. Внутрь были допущены тщательно отобранные свидетели, прошедшие проверку лекарями, глашатаи, отчаянные сплетники как со стороны поборников султана, так и его врагов. Когда Хюррем сошла с кареты и огляделась, на неё тотчас устремились сотни взглядов любопытных горожан: как откровенно враждебные, так и сочувствующие. Но ближе к башне они подойти не смогли бы: сегодня на Галате стражи было, по ощущениям, едва ли не столько же, сколько в битве при Мохаче. Бравые воины султана плотным кольцом окружили Галату, готовясь пресечь любую попытку бунта или подстрекательства к оному.              Хюррем улыбнулась людям, и те ответили ей презрительными выкриками и вскинутыми кверху кулаками. Эсма взяла под руку султаншу, шепнув ей не обращать внимания на кафиров, и сопроводила внутрь Галатской башни. Выйдя из кареты вслед за госпожой, Эллия набросила на лицо полупрозрачную вуаль и глубоко вздохнула, провожая взглядом государыню. Она и не заметила, как к ней подошла Хатидже Султан.              — Эллия-хатун, — в весёлом голосе султанши звенели колокольчики, — как тебе поездка с самой Валиде Султан в одной карете?              — Увлекательно, — ответила Эллия голосом, в котором заинтересованность можно было обнаружить, только очень сильно замечтавшись. Повернув голову к госпоже, она вдруг позволила себе странноватую улыбку, от которой так и веяло нервозностью. — Знаете, сеньор дьявол, вам совершенно точно идёт больше дамская юбка, чем щегольский дублет.              Хатидже захлопала ресницами, изображая удивление, и потрепала себя по щёчке.              — Ты так думаешь, дорогая? А когда я была в дублете, ты, помнится, не жаловалась. Ну так как? Нравится тебе знать будущее?              Эллия помрачнела, уголки губ её низко опустились, делая вытянутое белое лицо более угловатым и отталкивающим.              — Это не то, чего я просила. Всё, что я хотела, это превзойти мою несносную сестру Сесилию. Чтобы она не получила то, чего хотели лишить меня, отдав замуж за того старого хрыча! — недовольно процедила Эллия.              Мефистофель одарил её своей дьявольски притягательной и насмешливой улыбочкой.              — Мало ли, что мы хотим, дорогая. У Бога были другие планы на тебя, и я всего лишь помогла тебе изменить историю. Без дара видеть будущее на этих чудесных камешках и карточках тебе бы никогда не удалось привести всё к сценарию, где во дворце султана Селима ты, а не она. Сесилии было суждено стать следующей Валиде Султан. — Хатидже наклонилась к уху Эллии. — Ты молодец. Я довольна тобой. Продолжай слушаться меня, и тебе больше не придётся быть в тени. Селим умрёт, и ты станешь женщиной Баязида. Султаншей станешь. А там и до Валиде Султан недалеко.              Эллия поморщилась.              — Он же ещё мальчишка. Ребёнок.              — А с каких пор ты такая привередливая? — хихикнул дьявол и, поправив палантин, направился к Галатской башне в сопровождении слуг, напоследок подмигнув девушке.       

***

             В Галатской башне, несмотря на всю грандиозность процесса, было смертельно тихо. Свидетели шныряли туда-сюда, обгладывая жадными взглядами султанскую чету, которая ожидала начала суда, но ничего не осмеливались сказать — голова на плечах ещё была дорога.              Входов в главный зал было четыре, с каждой стороны света, и Михримах Султан вместе со своей свитой собиралась войти с северных дверей. Она наотрез отказалась ехать в одной процессии с матерью, из-за чего пришлось довольствоваться только обществом Ташлыджалы. С той ночи она больше не говорила с ним, да что там — даже не смотрела в его сторону. Он опротивел ей в тот самый миг, как второй раз предал. А Михримах убеждала себя, что султанша по крови не могла себе позволить прощать мерзавцев, что причиняли ей боль дважды.              Не сказать, что это не было пыткой для неё. Она видела, как Яхья беззастенчиво смотрел на неё, пользуясь тем, что она сама загнала себя в ловушку гордости и не глядела в его сторону. Михримах чувствовала себя глупо: от его взгляда, в котором она лишь единожды успела разглядеть тоску и сожаление, у неё внутри всё переворачивалось. До смерти хотелось смягчиться, поддаться порыву и простить ему ту несносную выходку в их первую брачную ночь. Хотелось до мурашек, до ноющих суставов, но гордость была сильнее. Она понимала: простит один раз — и потом он причинит ей боль вновь.              Да, она сказала матери, что после суда, где Яхья сыграет роль спасителя её брата-султана, она разведётся с Ташлыджалы, но сердце ныло от одной только мысли об этом. Что её ждало за пределами дворца? Её, разведённую, брошенную, униженную собственным мужем, который когда-то поддерживал мятежного шехзаде. Да она в зеркало на себя посмотреть не сможет со стыда.              Но разве ей стоило так грызть себя? Она-то ведь ничего дурного не сделала, в отличие от матери. При мыслях об измене Хюррем Султан с Паргалы Ибрагимом — ещё и такой гнусной, порочной, недостойной — Михримах всю сотрясало от неприязни и ужаса. И ещё больше её удручала мысль, что порочность и попирание гордости могло, не дай Аллах, передаться ей по крови. Могло ли это объяснить её слабость перед Ташлыджалы Яхьей или даже перед Малкочоглу? Унаследуй она достоинство отца, такого бы не случилось. От понимания этого Михримах было горько и больно.              Предаваясь этим тоскливым мыслям, она перебирала бусины чёток отца в руках и смотрела на закрытые двери в зал суда. Тишина и прожигающие её взгляды простолюдинов ощущались так, словно по коже ползали жуки.              — Михримах, прошу тебя, посмотри на меня, — тихо обратился к ней со спины Ташлыджалы, и Михримах под вуалью облизнула и плотно поджала сухие губы. — Скажи хоть слово.              Она прерывисто вздохнула, увидев, с каким нездоровым интересом на них начали глядеть свидетели.              — Нам не о чем говорить. Ты пойдёшь туда и отдашь долг чести моим матери и брату. А потом я решу твою судьбу.              — Вашей матери? — сузил глаза Яхья. — Вы всё ещё думаете, что у этой женщины есть честь? Неужели вы верите в это?              Михримах, к своему ужасу, позволила себе помедлить — на пару секунд, но всё же позволила. И эта пауза была громче любых слов.              — Каждое порочащее мою семью слово, вырывающееся из твоих уст, утяжеляет весы твоей жизни, Ташлыджалы. Имей в виду.              — Я отдам долг чести только вам, госпожа. Ради вас я здесь. И только ради вас я пойду на то, чтобы осквернить память покойного шехзаде.              — Я счастлива за тебя, — язвительно процедила Михримах и сжала чётки так крепко, что бусины оставили вмятины на нежной коже. — Ты пойдёшь туда и пред лицом Аллаха и свидетелей скажешь, что мой брат невиновен; что против него плели интриги мятежники, которых взрастил Мустафа. Поклянёшься своей жизнью.              — Я сделаю это, — хмуро пообещал Ташлыджалы, и Михримах, не удержавшись, посмотрела на него из-за плеча. — Но что будет ждать нас, госпожа? Вы разведётесь со мной после этого?              Михримах несколько долгих мгновений буравила его взглядом.              — Считаешь, мы уживёмся вместе после всего этого горя, Ташлыджалы? Сможем ложе делить? Детей общих воспитывать? Считаешь, эта ложь, эта кровь не отравит нашу с тобой жизнь? — В её голосе надменность быстро сменилась горечью. — Думаешь, потом, глядя на меня, ты перестанешь видеть мёртвое лицо моего брата Мустафы? Или лицо моей матери? А обо мне ты подумал? Подумал о том, какую боль мне причинил в который раз?              — Мне очень жаль, — вздохнул Яхья, понуро опустив голову. Затем он вдруг осмелел и, потянувшись к ладони Михримах, сжал её в своей. — Моё сердце обливается кровью, когда ты смотришь на меня с презрением, моя султанша. Часть этого сердца… да, она умерла с моим шехзаде, которого я поклялся защищать, и это сжирает меня изнутри. Но другая часть беззаветно отдана тебе. И я пойду на всё, чтобы заслужить твоё прощение. Я пришёл сюда ради тебя. Мне незачем жить и отдавать долг чести, если после суда меня не ждёт ничего, кроме забвения. Моё сердце умрёт окончательно, и я буду живым мертвецом.              — Это всё слова. Я их уже слышала, — пробормотала Михримах, высвобождая свою ладонь, и отвернулась. — Я вышла замуж за тебя, потому что ты поклялся в преданности мне и моей семье. И в первую же ночь ты напился и думал предать меня во второй раз… ещё и наговорив всякой чуши.              — То, что я говорил, всё правда. До последнего слова.              Михримах шумно вздохнула и, закрыв глаза, сокрушённо покачала головой.              — Я даже слышать не хочу про это. То, что ты говорил про смерть моего брата, которой не избежать по воле Аллаха… это слова безумца, Ташлыджалы. Злоба твоя совсем помутила твой рассудок.              — Нет, госпожа. Так и будет. Всё, что творится, это нарушение заповедей Аллаха. Игра дьявола.              — Я не хочу это слышать. Ты пойдёшь туда и сделаешь всё, чтобы имя моего брата очистилось! — прошипела Михримах и со всем свирепством уставилась в лицо мужа. — Полно роптать на Аллаха и Иблиса! Полно искать оправданий! Мой брат выйдет из этой истории победителем и ещё более сильным, чем до этого!              Когда она выпалила последние слова, двери распахнулись, и коренастый привратник кадиев низко поклонился султанше и свидетелям.              — Суд начинается, — объявил он и пропустил всех внутрь.              Большой зал с конусовидным потолком встретил их тяжестью в воздухе. Михримах заняла своё место в султанской ложе, окружив себя стражами и служанками, и принялась высматривать других членов своей семьи. В западных дверях появилась её Валиде, и нос юной султанши поневоле сморщился. Она уже слышала, какой участи удостоил предателя Паргалы её брат-Повелитель, и не могла не позлорадствовать над этой его судьбой. Но, глядя на маму, она испытывала противоречивые эмоции. Ей было противно, что она предала память отца, но ненависть к ней испытывать не могла. Сердце отзывалось лишь тоской.              В восточные двери вошёл её брат-Повелитель, и по залу пробежались шепотки. Селим опирался на тросточку и старательно игнорировал все пересуды за своей спиной. Его окружало плотное кольцо стражей, готовых в любой момент заслонить своей грудью государя. Селим занял своё место перед судьями в качестве ответчика. На роль истца взяли одного из главных зачинщиков всего судебного процесса — безутешную мать, которая в день страшного пожара в доме Абдулла Паши лишилась сразу и мужа, и двух сыновей.              Кадий по имени Мухиттин, заменивший почившего в той же трагедии Эбусууда-эфенди, который приходился ему любимым наставником и покровителем, внимательно осмотрел султана и представительницу стороны обвинения. Помощник кадия прокашлялся и, поднявшись с подушки, посмотрел в свой пергамент, зачитывая в присутствии десятков слушателей ключевые положения судебного дела. По ним султан Селим-хан обвинялся в преступлении против своих же подданных, вероломном учинении страшного пожара с целью избавиться от своего критика, мецената и богослова Абдуллы.              — Муж и сыновья мои не имели никаких крамольных мотивов, когда посещали собрания Абдулла-челеби, — заявила содрогающимся тоном уже не молодая хатун. Глубокие морщины на её лице и потухший взгляд выдавали усталость и непреходящую скорбь по семье. — Там были добрые люди, щедрые, миролюбивые. Они занимались чтением священных текстов, изучением учения нашего Всевышнего Аллаха и слов Пророка его, мир ему и благословение.               Селим продолжал гипнотизировать профиль хатун, которая периодически трагично всхлипывала, прикрывая рот платочком, а руки его крепко сжимали набалдашник трости. Михримах видела, как тяжело ему было держать себя в руках.              — Это клевета, — взбудораженным голосом встрял Селим и посмотрел на судью. — Не занимались они никаким богословием, Кади-эфенди. Они были преступниками, предателями, которые готовили бунт против своего государя.              — Прошу вас, Повелитель, не прерывать слов истца, — спокойно остановил его взмахом руки Мухиттин. — Мы внимательно выслушаем ваши показания, когда дойдёт ваша очередь.              Щёки Селима вспыхнули, но он покорно поджал губы.              — Ни государь, ни кто-либо из его людей не посещали собраний Абдуллы-эфенди, чтобы обвинять их в заговоре, — заявила хатун. — После бесед с почтенным покойным мои дети пристрастились к труду и добрым делам. Они отсылали пожертвования в вакуфы. И все, кого вы спросите, Кади-эфенди, могут засвидетельствовать: покойный Абдулла-эфенди был человеком строгим, не терпящим несправедливости или произвола, но добрым. Он никогда не замышлял ничего дурного в адрес нашего Повелителя…              Тут хатун посмотрела на Селима и громко всхлипнула. Глаза её загорелись горестным гневом.              — А он убил и его, и всех, кто был с ним. В назидание. Не разобравшись.              — Ты сама была на тех собраниях, хатун? Или на веру брала всё, что тебе говорили твои муж и сыновья?! — рявкнул Селим, стукнув тростью по полу. — Я был там, я выслушал всё, о чём эти предатели говорили! Они повторяли всё то, о чём шепчутся в городе! Как они смеют называть своего Повелителя сыном шайтана?!              — То есть вы признаете, государь, что увиденное оскорбило вас в достаточной степени, чтобы — как и говорит истец, — устроить пожар и выжечь дотла гнездо предателей? — спросил кадий.              — Что? Нет! Я не делал этого! Поджог устроил не я! — заявил Селим. — Мне донесли о тех несносных вещах, что там обсуждались этими шакалами, и я отправился в дом Абдуллы, чтобы те высказали всё мне в лицо! А это была ловушка! Чтобы опорочить меня!              — Вы заявляете, что Абдулла-эфенди сам поджёг себя и всех тех, кто был с ним в доме? — уточнил кадий, сводя руки перед собой домиком.              — Именно так всё и было!              — Вы были там один?              — Нет. Со мной был мой Визирь-и-Азам, Николас Паша. Мы прибыли туда вдвоём, чтобы удостовериться в предательском замысле и обличить мятежников, заставить их впоследствии предстать перед народом. И, прибыв туда, мы поняли, что нас заманили в ловушку.              — Значит, Абдулла-эфенди знал, что вы туда прибудете?              — Верно.              — Откуда же он мог узнать об этом, государь?              — Я никому не доверяю, кроме Николаса Паши, Кади-эфенди, поэтому не удивлюсь, если в моей свите был предатель. Память о моём брате, хоть тот и давно лежит в сырой земле, всё ещё жива в головах мятежников, поэтому они…              — Вы убили своего брата! Того, кто был честен, праведен и отважен, как его покойный отец! — заявила истец, указав пальцем на султана. Его стражники предупредительно положили руки на эфесы ятаганов. — Как ваша совесть позволяет вам клеветать на него после того, как сами же и убили его!              Мухиттин поднял руку, и его помощник ударил в тарелочку. Перезвон заставил женщину затихнуть и покорно опустить голову. Селима всего потряхивало от ярости.              — Мятежникам неважно, что мой брат умер, потому что они жаждут лишь власти! Пусть у каждого из них имя Мустафы на устах, но языки их лживо восхваляют его! Они пользуются его памятью, чтобы оклеветать меня, лишить жизни и посадить на трон другого Мустафу, пусть в его жилах не будет течь и капли крови нашего отца! — процедил сердито Селим и посмотрел на судью. — Заговор был, Кади-эфенди. И вы, как слуга Аллаха и меч Его правосудия, обязаны выслушать моего свидетеля. Того, кто однажды был ближайшим союзником моего покойного брата. Он подтвердит каждое моё слово!              — Ташлыджалы Яхья, — озвучил имя, написанное на бумаге, помощник судьи, и Мухиттин-эфенди перевёл задумчивый взгляд на Селима.              — Несколько дней назад он стал вашим зятем, насколько я слышал. Союзник и ближайший соратник вашего покойного брата. Это так, государь?              — Именно так. Он единственный, кто сохранил честь и верность моему брату даже после его смерти, ибо не примкнул к заговорщикам, которые пользовались памятью о Мустафе, чтобы навести смуту и разжечь войну. Побывав в этом змеином логове, он пытался вразумить их и не порочить имя моего покойного брата, но встретил лишь отвращение и осуждение. Поняв, что эти мятежники не отступятся от своего предательского плана, он примкнул ко мне и предупредил об этой крамоле. Я отблагодарил его, предложив свою самую главную драгоценность — мою сестру.              Михримах покраснела, отведя взгляд, чтобы не видеть, с какой насмешкой и презрением на неё уставятся десятки пар глаз. В том, что к ней относились в этой истории именно так, она почему-то не сомневалась. Гниль Абдуллы пустила корни в сердцах людей очень глубоко. Но и Селим мог бы не представлять это так, будто она была какой-то вещью.              Ташлыджалы поднялся с места. Михримах украдкой покосилась на его лицо и с удивлением отметила, что выглядел он довольно решительно. Как если бы её слова вселили ему неясную, совершенно безрассудную надежду. От этих мыслей сердце её сжалось и болезненно затрепетало.              — Пригласите Ташлыджалы Яхью предстать перед судом.              И тот занял своё место между Селимом и хатун-истцом.              — Клянёшься ли ты, Сейфиоглу Ташлыджалы Яхья, говорить только правду, как если бы стоял пред лицом Всевышнего Аллаха и страшился Его праведного гнева? — спросил Мухиттин-эфенди.              Формулировка заставила Яхью вздрогнуть, но этого, кажется, никто не заметил.              — Пред лицом Всевышнего Аллаха я клянусь своей жизнью, Кади-эфенди и свидетели, что не скажу ни слова лжи, — громко заявил Ташлыджалы, чтобы быть услышанным во всём зале. — И пускай Всевышний тотчас отнимет мою жизнь, если я клятву нарушу.              Лицо Мухиттина-эфенди слегка просветлело, и он удовлетворённо кивнул. Кажется, то, что он слышал о Яхье, не давало ему повода думать, что тот стал бы лгать. Селим гордо подбоченился. Хатун, потерявшая мужа и сыновей, неприязненно уставилась на «предателя Мустафы», выглядя мрачнее тучи. Затем она угрюмо покосилась на толпу свидетелей, среди которых сидели её прямые и непрямые поборники.              — Говори же, Яхья-эфенди. Что же в действительности произошло в доме покойного Абдулла-эфенди?              — Всё, что сказал государь… всё это правда, — сказал Яхья, посмотрев в глаза судье. — Я знал каждого из последователей покойного шехзаде Мустафы. Каждого, кто поддерживал его открыто или пребывая в стане врага. — Он метнул мимолётный взгляд на Хюррем, но та держалась хладнокровно и не выражала никаких эмоций. — И Абдулла был в их числе. Он поддерживал шехзаде Мустафу, когда началась борьба за трон. Когда наш… Повелитель, — Яхья слегка запнулся, — Селим-хан, взошёл на престол, Абдулла начал плести против него заговор, пользуясь тем, что его имя не было смешано с именами последователей шехзаде.              — Это ложь! — взвизгнула, едва не сорвав голос, хатун. — Ты лжёшь! Всевышний покарает тебя! Мой муж и мои дети никогда не общались бы с мятежником! Это клевета!              — Это не клевета. — Яхья посмотрел на женщину прямым взглядом. — Абдулла был одним из самых ярых последователей шехзаде, но то было лишь с виду. Больше, чем Мустафу, он любил разве что власть. И он хотел устроить священный джихад против султана Селима, проливая кровь османских подданных, которые бы слушали его лживые речи на собраниях в том доме. Он был подстрекателем. Поэтому всё, что сказал Повелитель, правда.              — И что же произошло в том доме? Это действительно была ловушка, устроенная покойным Абдуллой, чтобы оклеветать нашего падишаха?              — В том доме каждый был мятежником. В тот день Абдулла устроил ловушку султану Селиму, чтобы опорочить его имя в глазах народа. Пожар — его рук дело, — сказал Яхья. — Я знал об его планах. Он собирался и меня к ним привлечь, но я отказался. И рассказал обо всём султану.              Хатун, которой до этого момента сочувствовал едва ли не весь зал, так и взбеленилась, словно ужаленная. Она закричала, обвиняя Ташлыджалы в клевете, призывая Аллаха ниспослать на «убийцу и предателя» гром и молнии, и кинулась вперед, к тому месту, где он стоял. Яхья отступил назад, и вокруг них с Повелителем уплотнилось кольцо стражей, которые обнажили мечи.              Зал взорвался оглушительным гулом. Вскинулись кулаки, забегали недовольные возгласы, требовавшие опустить оружие против одинокой и беззащитной женщины, лишившейся семьи и пришедшей сюда, дабы увидеть, как вершится божье правосудие. Но стражи, наученные горьким опытом, только с ещё большей суровостью наставили на толпу и истца свои ятаганы.              — Проклятье на голову ваше! Это всё ложь! Вы слушаете льстивые речи Иблиса, которые вложены в уста этого предателя! — вопила женщина, пытаясь раззадорить толпу. — Женили его на султанской сестре! Подкупили! А он посмел лгать пред лицом Аллаха! Проклятье! Проклятье на его голову! Иншаллах!              Один из стражей сцепил зубы, из его уст вырвалось грозное предостережение, и он взмахнул мечом, пытаясь припугнуть женщину. Толпа зажужжала, как взвинченный осиный улей, и надвинулась на кольца стражей, которые окружали Повелителя, а также его сестру и мать. Кто-то толкнул стража, вскинувшего ятаган, и тот, пошатнувшись, обрушился со всем своим весом на женщину — вместе со своим ятаганом.              Раздался тошнотворный звук пронзённой плоти. В зале повисла мертвенная тишина, когда они увидели торчащее из спины вдовы окровавленное лезвие. Изо рта женщины брызнула кровь прямо на пол, и она вскинула глаза, полные ужаса, на лицо Селима, которое можно было увидеть за спинами стражей.              — Да будет проклят… тот день… когда ты на престол взошёл… Аллах тебя покарает… за каждую смерть… виной которой ты стал… И ты… — Она посмотрела на Яхью и с хриплым звуком откашляла новую порцию крови, когда к ней подбежали другие стражники и подхватили. — Аллах за ложь тебя покарает… покарает…              Кто-то из толпы подхватил роковое проклятие, которое ещё не озвучивал в столице разве что ленивый. Мухиттин не стал терпеть этого беспорядка и подскочил со своего места.              — Немедленно прекратите! Вы присутствуете на суде, и сам Всевышний взирает на вас! Устыдитесь! Стража! — Кади-эфенди вскинул руку и указал на толпу. — Вывести наружу и по двадцать палок каждому, кто позволял себе оскорбления в адрес своего Повелителя!              Когда смутьянов вывели, Мухиттин посмотрел на тело женщины-истца и потёр переносицу, пробормотав молитву на арабском.              — Аллах ей судья. Упокой её душу и прости ей грехи её… Стража, уберите тело и позовите слуг, чтоб смыли кровь. Мы продолжим и вынесем вердикт, когда тут наведут порядок.

***

            Матракчи вышел на балкон Галатской башни, который опоясывал весь донжон, и забился там в тёмный угол, обняв руками колени и уткнувшись в них лбом.              В воздухе пахло чумой, смертью, ложью. Он догадывался, что это было игрой его воображения, но не мог избавиться от тошнотворного ощущения в глотке. Покидая карету и следуя за слугами в башню, он чувствовал, как на него смотрят все: от маленьких детей, помощников пекарей, до седых блаженных дервишей. И каждый глазел с осуждением, словно знал: всё происходящее — его вина.              И то, что случилось на суде, только укрепило это саднящее чувство безысходности.              Но, если подумать, правда ли его это была вина? Его ли вина была в том, что дьявол и ангел затеяли игру, в которой они, простые смертные, никогда бы не выиграли? Матракчи за столько циклов было ведомо всё, и это знание убивало его. «Меньше знаешь — крепче спишь» — подобное для Насуха было непозволительной роскошью. Как бы он хотел расшибить себе лоб об эти многовековые византийские камни и утратить память. Или, в конце концов, хоть кому-нибудь выговориться.              На балконе показался ещё один человек.              — Только недолго, Яхья-эфенди.              — Я понял. Можете идти, — вяло отмахнулся Ташлыджалы и, когда за ним закрылись двери на балкон, подошёл к балюстраде. На долю мгновения Матракчи показалось, что Яхья со слишком уж нездоровым интересом оценивал высоту. Наконец до ушей его донёсся слабый, жалостливый голос: — Аллах всемилостивый и милосердный… прости… прости мне мою ложь.              — Поздно, Ташлыджалы, — сказал Матракчи, и Яхья, вздрогнув, резко повернулся к нему и так и застыл в оцепенении. — Да, это я, мой друг. Глаза не обманывают тебя.              — Матракчи… — не веря своим глазам прошептал Яхья и, подойдя к другу, заключил его в крепкие объятия. — Поверить не могу. Я думал… мы все думали, что тебя убила эта ведьма.              — Нет. Живой я. К сожалению.              Яхья нахмурился и отстранился, внимательно изучая лицо друга.              — Почему? Что случилось? И что ты тут делаешь? Я тебя на суде не видел…              — Что толку, — пожал плечами Насух. — Если суд этот ни на что не повлияет. Паша захотел, чтобы я приехал, и возроптать я не смог.              — Матракчи, да что с тобой случилось? Как ты вообще тут оказался? Я никогда раньше в Стамбуле тебя не видел, — взбудораженный Яхья не сразу понял, что сказал, но было уже поздно.              Брови Матракчи недоверчиво поползли вверх. В усталых чёрных глазах загорелась робкая надежда вперемешку с опасением.              — Что ты сказал? Никогда раньше в Стамбуле не видел? Раньше — это когда?              — Я не это имел в виду, — нетерпеливо затараторил Ташлыджалы. — Я хотел сказать, что после того, как приехал в Бурсу из Подгорицы, наводил справки и ничего не слышал про…              — Почему ты начал оправдываться? Что «это» ты не имел в виду? — Матракчи схватил Яхью за предплечья и крепко сжал. — Кто тебя привёз в столицу, Ташлыджалы?              — Николас Паша, — ответил тот с заминкой, глядя на Матракчи с недоумением.              — А кто надоумил на никях с Михримах Султан? Я убеждён, что ты не стал бы слушать ни Нико, ни Селима, ни Хюррем Султан.              — Ибрагим Паша. Он убедил меня.       — Убедил чем? Как тебя можно было убедить связать себя узами с семьёй Хюррем Султан после того, что она сделала шехзаде Мустафе?       Яхья заметно растерялся, не зная, как объяснить свою мотивацию. Он шустро отвёл глаза, и Матракчи заметил его растерянность, видел, как тот придумывал ложь.       — Так нужно было, — наконец ответил Ташлыджалы. — Для того, чтобы всё наконец встало на круги своя. У паши есть план, и я ему доверяю.              Матракчи отпустил предплечья Яхьи и отступил на шаг. На его побледневшем лице проступил ужас. Так они и смотрели друг на друга долгих секунд десять, пока осознание не ошпарило затылок Насуха-эфенди.              — Он тебе рассказал… — догадался Матракчи и зажал себе рот рукой. — Паша всё тебе рассказал. Рассказал ведь? Ну же, Яхья!              — О чём рассказал?              — О циклах! О том, что мы находимся во временной петле! И что петля эта — вина паши и Хюррем Султан! Они сделки с Иблисом заключили!              Говорить об этом было таким невероятным облегчением, что у Насуха едва не подкосились ноги; и лишь спустя секунду он опомнился и принялся озираться по сторонам, словно ожидая увидеть, как сам чёрт выскочит из бездны.              У Ташлыджалы едва не отвисла челюсть.              — Откуда ты об этом знаешь, Матракчи?              Рука Насуха обессиленно рухнула вниз и повисла вдоль туловища. Случилось худшее. Паша решился на ещё более безрассудный поступок, чем до этого. Как ему в голову пришло отыскать Яхью и женить его на Михримах Султан, чтобы снова вмешаться в трагичную судьбу Селима?              — Я проклят знать, — пояснил он скорбным тоном. — Проклят помнить всё. На мне такое же клеймо, как на паше и Хюррем Султан. Паша душу мою продал, Ташлыджалы. Продал, чтобы я всё помнил за него.              — Это… — Яхья схватился за голову. — Это сумасшествие. Это безумие. Аллах… Мы будем гореть. Мы все будем гореть.              Матракчи горько усмехнулся.              — Смерть бы для меня стала освобождением… даже если после неё меня будут ждать котлы преисподней. — Насух поравнялся с Яхьей и опёрся руками на балюстраду, глядя вниз. — Я согласен на всё, лишь бы эти циклы закончились. Уже больше двадцати лет мы переживаем одно и то же. Одно и то же начало. Разные обстоятельства в середине, но суть одна. И конец всегда одинаковый. Что бы мы ни делали, конец всегда одинаковый. — Он посмотрел в глаза Яхье, который глядел на него в таком ужасе, будто у него на глазах разрушалась вся его жизнь. — Смерть этого ребёнка. Смерть Селима.              Яхья схватился за ограждение, чтобы удержаться на ногах. Глаза его забегали по сторонам, словно где-то можно было найти хотя бы одно утешительное объяснение. Он до последнего держался за надежду, но она прямо сейчас рассыпалась в прах и высыпалась у него сквозь пальцы.              — Все циклы заканчивались со смертью Селима… — сложил кусочки мозаики воедино Ташлыджалы. — Но как так? Почему он должен умереть? Неужели… этого захотел Ибрагим Паша? Попросил у дьявола смерти ребёнка?              Матракчи покачал головой с невесёлой усмешкой.              — Было бы всё так просто… Нет. Паша захотел власти над людьми, его дар — чтение мыслей. Дар, который за двадцать лет подточил его рассудок, ибо это — обратная сторона медали. А Хюррем Султан захотела встретить свою старость рядом с живыми и здоровыми детьми — и Мефистофель наделил её даром перерождаться, сохраняя память.              — Хюррем Султан перерождается, когда её сын умирает, — догадался Ташлыджалы и нахмурился, когда встретил утвердительный кивок. — Но что паша?              — Он хотел власти, чтобы потешить своё уязвлённое эго. И власть над Хюррем Султан всегда была его истинным желанием. И он получил то, что хотел, правда не в том виде, в котором было бы приятнее всего. — Матракчи взглянул на Яхью, на лице которого отразилось замешательство. — Потому что только от него зависит, исполнится ли контракт Хюррем Султан или нет. Пожелав этого, он сделал так, что абсолютно все события опираются на его решения и поступки. В каждом из последних циклов всё происходит по одному и тому же сценарию: Ибрагим Паша, ещё не зная правды, волнует воды, отчего тень на имени государя становится всё больше. Хюррем Султан, боясь за жизнь сына, душит его всё больше, и ноша на плечах этого ребёнка становится всё нестерпимее и ядовитее. А потом Хюррем Султан и Ибрагим Паша становятся любовниками, и об этом всегда узнаёт Михримах Султан. А от неё — юный падишах. Это становится для него последней каплей. Всегда. И паша с султаншей в упор этого не замечают. Всякий раз.              — Какая мерзость. Проклятье на их головы.              — Уже, — Матракчи печально усмехнулся. — События меняются, меняются обстоятельства, но линия причин и следствий всегда одна. И конец истории всякий раз тоже один и тот же… Селим обрывает свою жизнь, а Хюррем Султан перерождается, чтобы найти виновного в смерти сына. И мы снова и снова переживаем одно и то же. Мефистофель разыграл эту партию филигранно. Ни паша, ни султанша не могут переиграть его в ней. Он получит души обоих. Не сомневайся.              — Но ведь ты сам сказал, что всё зависит от Ибрагима Паши, — встрял призадумавшийся Яхья. — Разве не в его силах разорвать порочный круг?              — Он не хочет. В этом суть его контракта. Когда ты продаёшь душу дьяволу за одно-единственное желание, оно становится для тебя центром всего мира, навязчивой идеей. Он раз за разом препятствует Хюррем Султан, а та, видя в нём врага, перерождается снова и снова, сокращая время собственной жизни. Поэтому Мефистофелю нужно просто потянуть время. И я помогаю ему в этом, — напоследок заявил Матракчи. — Потому что я хочу, чтобы всё это наконец закончилось. Паша продал мою душу, так пусть не взыщет.              — Я не осуждаю тебя, друг, — вдруг сказал Яхья. — Ибрагим Паша заслужил всё, что с ним происходит. И Хюррем Султан — тоже.              Насух-эфенди громко и тяжело вздохнул, потерев переносицу, и посмотрел уставшими, воспалёнными глазами на горизонт.              — Это не имеет значения, Яхья. Как только контракт Хюррем Султан будет исполнен, дьявол заберёт её душу, а после этого — и душу паши. Потому что так исполнится условие его собственного контракта — так проявится наивысшая власть над человеческой жизнью, ведь он своими словами и поступками низвергнет её прямо в ад.              — Хюррем Султан и Ибрагим Паша заключили сделку с дьяволом ради власти… А страдания свалились на всех, кто их окружает. — Ташлыджалы скривился. — И чтобы разорвать этот порочный круг…              — Если Селим выживет, а султанша состарится, тогда Мефистофель заберёт её душу.              Яхья спрятал лицо в ладони с горестным вздохом.              — Она молодая женщина. Этого ждать ещё много лет.              — Но есть и другой исход, — добавил Матракчи, чувствуя невероятную радость от того, что спустя столько лет нашёл того, кому мог выговориться. — Если Селим умрёт, а она смирится с его смертью и искренне покается перед Всевышним за то, что вступила в сговор с шайтаном, признает, что совершила худший поступок в своей жизни, который не принёс ей счастья и покоя… в таком случае Мефистофель будет вынужден отдать её душу. Таковы условия контракта. Проблема в том, что султанша больше двадцати лет отказывается смиряться — потому что это для неё такая же навязчивая идея, как и для паши — идея вмешиваться в её жизнь снова и снова, попирая глас рассудка.              — Хитрость дьявола — это та причина, по которой никакому смертному нельзя рассчитывать на то, что его можно переиграть.              — Верно. А до тех пор, пока они не поймут этого… перерождения не закончатся. Но отпечаток на душах каждого будет становится всё ощутимее и болезненнее. С каждым циклом те трагедии, что обрушиваются на султанскую семью, становятся всё масштабнее и чудовищнее. Хюррем Султан в ответ на это ведёт себя всё более безрассудно, и паша от неё не отстаёт в этом поединке отчаяния. И дальше будет только хуже. Потому что и Хюррем Султан, и паша — просто слепые гордецы. Поэтому, Яхья, всё, что ты делаешь, бесполезно. Что бы кто ни делал, дьявола не перехитрить — он всё равно заберёт своё.              — Мне жаль во всей этой истории только Михримах Султан.              Матракчи оттолкнулся от балюстрады.              — Ты лучше о своей душе подумай, друг. Моя уже потеряна, так хоть свою спаси, раз знаешь правду.              Скрипнула дверь, и Матракчи замолчал, уставившись в проём.              — Должно быть, сквозняк, — он прокашлялся и похлопал по плечу Ташлыджалы, прежде чем покинуть его.       

***

             Мухиттин Кади-эфенди во всеуслышание, в присутствии свидетелей и других служителей шариатского закона, заявил, что султан Селим-хан признан невиновным. Он объявил преступниками всех, кто участвовал в заговоре Абдуллы против государя, и предостерёг каждого от того, чтобы продолжить клеветать на султана.       Михримах, услышав об этом на улице, вздохнула с облегчением. Наконец хоть какие-то добрые вести. Яхья слово сдержал. Может, теперь всё могло измениться к лучшему? Вдруг всё это было лишь испытанием Аллаха? И они это испытание с честью прошли — и дальше их ждут мирные дни? Теперь, когда имя Селима очищено, предстояло заняться поиском лучших лекарей, которые помогли бы справиться с эпидемией чёрной оспы. А потом, возможно, они с Яхьей могли бы и впрямь забыть эти ужасные дни. И разводиться не придётся. Время ведь лечит.       Впервые за долгие месяцы в груди Михримах расцвела тёплая, ласковая надежда.              Хатидже Султан, словно змея, подкралась к Михримах и коснулась её плеча, отчего та вздрогнула.              — Любовь сотворяет с людскими сердцами чудеса, не так ли, дорогая? — спросила она, едва не мурлыча. — Ташлыджалы Яхья не обманул тебя. Его слова сегодня вселили сомнения в сердца яростных поборников Абдуллы и укрепили сострадание в сердцах тех, кто верил в невиновность Селима.              Михримах деликатно отстранилась от тётки. От её прикосновений холодели кости.              — Я не видела вас на суде, госпожа. Где вы были?              — Тут и была, дорогая, — улыбнулась Хатидже, склоняя голову набок.              — Почему не зашли внутрь?              — Потому что отсюда лучше видно.              Михримах непонимающе нахмурилась.              — Что видно?              Хатидже снова прильнула к племяннице и положила ладони на её плечи, разворачивая лицом к фасаду Галатской башни. Михримах вскинула глаза туда, куда устремили взгляды и другие люди. Сердце её застыло в груди и похолодело, когда она увидела, как тело Яхьи перекинулось через балюстраду и понеслось вниз. Крик умер в её глотке, глаза распахнулись в ужасе так широко, что едва не вылезли из глазниц.              В последний миг ей показалось, что он смотрел на неё.              Через один взмах ресниц с отвратительным хрустом его тело рухнуло на землю.