Мефистофель отдаёт душу

      — Михримах Султан безутешна, — тихо заметил Сюмбюль, бросая грустный взгляд в сторону кареты, из которой Эсма и наложницы под руки выводили обессиленную, заплаканную султаншу. — Аллах всемилостивый, за что же ты так с нашей госпожой… Никак ей счастья не доведётся сыскать…              Фигурка Михримах казалась такой тонкой и хрупкой, словно надломленная хрустальная статуэтка. Урони — разобьётся и не соберёшь. Взгляд дочери был пустым, в нём плескалась лишь безнадёжность. И всё это её вина. Вздрогнув от собственных мыслей, Хюррем ослабила туговатый узел палантина и прочистила горло.              — Она справится. Ташлыджалы с самого начала должен был просто исполнить свою часть уговора. Михримах это знала.              — Но всё же никях был… Сначала Бали-бей, потом смерть Рустема-аги, Чумная свадьба, а теперь собственный муж сбросился вниз с башни Галаты, как если бы Всевышний покарал его за… — осторожно начал Сюмбюль и, увидев сердитый взгляд Хюррем, вжал голову в плечи. — Простите, Валиде Султан.              Хюррем закатила глаза. Затем в поле её зрения попала карета Селима, сопровождаемая, по меньшей мере, тридцатью стражниками в чумных масках. Зрелище это было удручающее. Мрачный как туча Селим вышел из кареты, вновь опираясь на тросточку и протянутую слугой руку, весь облачённый в чёрное, и вместе со своей процессией выглядел как вестник эпидемии.              — Всё это наконец должно остаться в прошлом, — сказала Хюррем, не отводя глаз от сына. — Ташлыджалы Яхья недостоин моей дочери. Он трус и предатель, который сослужил последнюю добрую службу своему падишаху… — Валиде пихнула Сюмбюля в плечо и кивнула в сторону кареты дочери. — Иди и позаботься о том, чтобы с Михримах всё было в порядке. Я позже к ней приду.       Взгляд её напоследок упал на Хатидже Султан, которая стояла под зонтиком, любезно раскрытым слугами, и наблюдала за происходящим с неподдельным интересом. Улыбнувшись, она подмигнула Хюррем и кивнула на дворец. В мыслях Валиде Султан промелькнула шальная мысль: не давал ли дьявол ей понять, что она снова играла по его правилам? Хюррем понимала, что её жизнь и душа были безвозвратно прокляты и утеряны. Николас — вернее, Азраиль — дал ей понять, что заберёт Селима во что бы то ни стало, как делал это раньше. Он добьётся того, что её мальчик оборвёт свою жизнь сам.       Но зачем бы ему это делать? Его имя было официально очищено. Даже если смерть Ташлыджалы выглядела как божественная расплата, это не имело никакого значения, когда стамбульские кадии вынесли безапелляционное решение — падишах был невиновен. Теперь за любые пересуды людей ожидало справедливое наказание. А всё остальное значение не имело.       Она знала, что Ташлыджалы Яхья был опасен. Он выступил на суде, но потом мог преспокойно переметнуться и заявить людям, что ему угрожали или что его подкупили. И тогда репутации Селима мог настать конец. Поэтому смерть Яхьи была закономерным финалом. Ей хотелось в это верить. Дьявол улыбался ей. А это значит, что жизни Селима больше ничто не угрожало. И пусть ангел смерти осуждает её. Он делал это больше двадцати лет и ничего не добился — она готова была сгореть за своих детей.       Всё это ты сделала только ради себя самой.       Пусть. Пусть так. Да, она продала душу и приготовилась к вечным мучениям в преисподней ради того, чтобы прижизненно не страдать от потери детей. Не испытывать боли и страха. Да, это было эгоистично. Но пути назад не было.       Иди на свет. Помни мои слова. Слушай мой голос. И не отворачивайся.       Хюррем зажмурилась и помотала головой, стряхивая с себя наваждение. Какой бы матерью она была, если бы отказалась от сына, потому что испугалась за свою судьбу после смерти? Чего тогда стоили все пережитые за двадцать с лишним циклов мучения?              Селим будет жить и править. Пусть ненавидит её. Пусть ссылает хоть на другой конец земной тверди — она не отступится от того, что уже сделала. Понадобится — она вступит в сговор с дьяволом снова. Принесёт в жертву нечистому сотни, тысячи душ. А раны детей — они обязательно затянутся, время лечит. Смирившись с этими мыслями, Хюррем Султан направилась за стражниками сына во дворец. Переодевшись на скорую руку, она устремилась в даире султана и ворвалась туда, вся так и сверкающая в полном блеске своей виктории. За рабочим столом или на троне Селима не было. Хюррем нашла его на террасе сидящим на тахте и тоскливо смотрящим вдаль.              — Мой сын-Повелитель, — пребывая в чудесном расположении духа, Хюррем со всем пиететом поклонилась и присела рядом с Селимом. — Мы победили, мой лев, победили! Ташлыджалы Яхья доказал, что Абдулла был предателем. — Она протянула руку и ласково коснулась щеки Селима. — Теперь худшее позади, и мы наконец можем оставить всё дурное в прошлом. Мы победили. Твой султанат возродится, как феникс.              Кожа его была холодной. На слова матери Селим и вовсе никак не среагировал, даже бровью не повёл. Он продолжал сидеть, чуть сгорбившись, и пустым, равнодушным взглядом смотрел на горизонт. Хюррем взволнованно насупилась.              — Мой лев, ты не рад? Ты хорошо себя чувствуешь? — Она начала ощупывать его лицо, отодвигать воротник кафтана, чтобы коснуться шеи, затем сдвинула ладонь на лоб, подозревая лихорадку, но её не было. — Ты же так хотел, чтобы имя твое очистилось — и вот она, победа! После такого никто из тех, кто поддерживает Мустафу, не посмеет головы поднять, обещаю те…              — Я видел Ташлыджалы, — перебил её своим бормотанием Селим. Взгляд его всё ещё был устремлён в никуда. — Слышал, о чём он говорил с Насухом-эфенди перед заседанием.              На лице Хюррем застыло озадаченное, напряжённое выражение. Внутри толкнулось недоброе предчувствие.              — Разговор двух поэтов наверняка был очень вдохновляющий, не сомневаюсь, — попыталась улыбнуться Хюррем и взяла ледяные ладони Селима в свои. — Но почему ты вспомнил про них, сынок?              Селим сдвинул на неё взгляд, каким можно было смотреть разве что на землю, усыпанную курганами и надгробиями. И всё это он видел в лике своей матери прямо сейчас.              — Зачем ты это сделала? — Тихо вырвалось из его сухих потрескавшихся губ.              — Сделала что, сынок?              Он вырвал свои ладони из её рук.              — Я знаю, что это ты столкнула Ташлыджалы. Не он сам прыгнул.              — Что… что ты такое говоришь, сынок? Это клевета! Зачем бы мне…              — Я сам всё это видел. Своими глазами, — процедил он ненавистно. На глазах ребёнка навернулись слёзы горечи и боли. — Ты убила Ташлыджалы, мама, столкнула его! После того, как он обманул весь этот народ ради меня и Михримах! Обманул, хотя ненавидел меня из-за Мустафы и из-за трона, который я даже не хотел! Михримах любила его, а ты его убила! Как ты могла убить того, кто солгал пред лицом Аллаха ради моего спасения?! Зачем ты это сделала?!              В конце он сорвался на крик, и Хюррем не на шутку испугалась.              — Нет, Селим, нет! Ты всё не так понял! — захлебнулась собственными оправданиями Хюррем, судорожно подбирая слова. — Ташлыджалы… он… он угрожал мне! Сказал, что причинит вред Михримах, если я не сделаю то, что он просит…              Но Селим её слушать не желал. Вытаращившись на мать в таком ужасе, словно наблюдаю воочию, как у той растут щупальца, он обхватил голову руками и замотал ей.              — Ты думаешь, я слепой и глухой? Я слышал ваш разговор! А до этого слышал, о чём Ташлыджалы говорил с Насухом-эфенди! Ты сделку с Иблисом заключила, чтоб на трон меня посадить! Ты и этот червь Паргалы Ибрагим! Вы — два поборника шайтана!              В груди Хюррем что-то умерло. Но язык её зашевелился быстрее, чем она осознала, что собиралась сказать.              — Селим, это всё нелепицы! Они оба безумцы, которые повторяют то, что слышали в городе! Это всё проделки поклонников Мустафы! Они только и делают, что разносят грязные сплетни!..              Селим подскочил с тахты и накрыл мать своей тенью. Хюррем поневоле сжалась при виде неистовствовавшего сына.              — Они сказали, что смерть меня везде подстерегала и будет подстерегать! А разве они не правы? — воскликнул он, раскинув руки в стороны. — Куда я ни пойду, меня беда везде отыщет! То споткнусь, то с коня упаду, то покушение переживу! Словно весь мир против меня! Словно Аллах говорит мне, что я умереть должен! А я и должен! Это судьба моя! Оказывается, я и должен умереть! Потому что ты — убийца Мустафы! Убийца сотни невинных людей! Жизнь за жизнь! Я был прав! Ты прокляла меня! Прокляла!              По щекам Хюррем потекли слёзы.              — Селим, это неправда, сынок, неправда!              — Это правда! — зажмурившись, закричал он, сорвав голос. Слёзы брызнули во все стороны, и он вонзился руками в волосы, принявшись их рвать, совсем не понарошку. — На стороне Мустафы была вся империя! Все визири! Я никак не мог победить! Но и он, и маленький Мехмед, и Махидевран Султан! Все они погибли при ужасных обстоятельствах! — Взгляд его застыл на лице матери, которое показалось ему внезапно совершенно чужим. — Это всё ты! Ты с шайтаном спуталась! Алла-а-ах! — Осознание обрушилось на него неподъемным грузом, и Селим побледнел, отшатнулся от матери, рухнул на колени и разревелся. — Я боюсь тебя! Господи, я боюсь тебя, мама! Меня ужас берёт от того, в кого ты превратилась! Ты спуталась с шайтаном! Ты про́клята!              Хюррем как будто молнией ударило. Если до этого она в ужасе зажимала себе рот и плакала, то последние слова Селима словно отрезвили её. Глаза её расширились, руки упали вдоль туловища, и султанша медленно поднялась с тахты. Теперь уже она накрыла его своей тенью.              — Всё ради тебя, — прохрипела она сломленным голосом, грудь её судорожно содрогалась. — Я всё делала только ради тебя.              Селим вскинул голову и уставился на мать с таким выражением, будто она из женщины вдруг воплотилась в хвостатую химеру.              — Ради меня? — переспросил он, беспомощно дрожа и сотрясаясь. — Ташлыджалы ты тоже убила ради меня? А с Паргалы Ибрагимом блудила ты тоже ради меня?! Предала отца, может, тоже ради меня?! Или дьяволу душу продала тоже ради меня?! — возопил он в истерике. — Я не просил никогда этого! Не хотел быть султаном! Не хотел!              Хюррем подлетела к сыну и, нависнув над ним, схватила за плечи.              — Прекрати распускать сопли и вести себя как ребёнок! — осадила его она сурово, жестоко, её слова били его наотмашь. — Ты думаешь, стать султаном означает купаться в роскоши и обожании? Мир не так прост! Всегда нужно чем-то жертвовать, что-то платить взамен того, что хочешь! Знаешь, через что я прошла ради тебя?!              — Я этого не проси-ил! — продолжал захлёбываться слезами Селим, грудь его содрогалась от рваных рыданий, и он икал через слово. — Пусть бы Мустафа стал султаном! Только бы не всё это!       Хюррем захлебнулась от рыдания и издала хлюпающий, истеричный смешок.              — Думаешь, стань Мустафа султаном, всё было бы хорошо для нас? Тебя бы задушили! И братьев твоих тоже! Меня бы сбросили в Босфор живьём, на корм рыбам! А Михримах бы закончила свои дни в трауре по нам! Если не хуже!              Селим громко заревел, надрывая горло, и Хюррем в бешенстве встряхнула его за плечи, не обращая внимания на то, как собственные слёзы заливали ей лицо и шею.              — Приди в себя, Селим! Ты — падишах трёх континентов, властелин мира! Нет пути назад, слышишь?! Ты должен править! Цена уже уплачена! Я душу свою ради тебя продала! Да, это правда! Я переживала твою смерть десятки раз! Моё сердце рвалось на кусочки, слышишь?! Но я всё равно сшивала его снова, чтобы защитить тебя! Меня предавали, мешали с грязью, но я всё выдержала! Продолжила сражаться! Не сдалась! И ты не смей сдаваться после всего, что я ради тебя вынесла!              — Я не смогу-у… Я не хочу-у… — Селим начал тереть зарёванное, пунцовое лицо руками и сотрясаться в дрожи. Каждые несколько слов он всхлипывал и задыхался. — Моя мать спуталась с шайтаном! Мой султанат на крови построен, на промысле Иблиса! Я не смогу жить с этой правдой… Меня никто не любит в народе, не считает султаном… все видят во мне пустое место, желают мне смерти! Как я могу править ими, мама?! Как?! Аллах чуму послал на нас, потому что я стал султаном! Ты прокляла меня! Душу мою тоже прокляла! — Селим сжал лицо руками, словно желая сплющить его, и в ужасе уставился в пустоту через растопыренные пальцы. — Я попаду в ад из-за тебя… попаду в ад…              Хюррем испустила рваный полустон-полурык и вскинула руку, лишь в последний момент сдержавшись и не ударив ребёнка. Селим, увидев это, так беспомощно зажмурился и спрятал лицо в ладонях, обратившись комочком, что сердце её сжалось, и она опомнилась. Несколько долгих минут она просто смотрела на него сверху вниз, а он трясся перед ней на коленях. Оба плакали: она — тихо, он — навзрыд. Её сын, её драгоценный лев, её султан, которого она ценой своей души посадила на престол… сейчас хныкал у неё в ногах, винил во всех смертных грехах, бился в истерике и отрекался от неё, будто бы она была настоящим чудовищем. Ей было невыносимо горько на это смотреть. Как он мог так не ценить её жертву? Как мог так поступать с ней, когда она бросила вызов небесам ради того, чтобы он был жив и здоров?              — Уж лучше бы я у-умер… Уж л-лучше бы… умер как шехзаде своего отца… а не как… сын поборн-ницы… шайтана… — Селим с трудом дышал, заикаясь, и каждое его слово вонзалось в её сердце острой ядовитой стрелой. — Как… сын дьявола… посланник бед… предвестник чумы империи…       И вдруг Селим подтянулся к матери на коленях и обхватил её ноги руками, прижавшись щекой к бедру.              — Мама… мамочка… валиде моя… пожалуйста, остановитесь… я так больше не могу, мне так плохо… Пожалуйста, мама, хватит… Мама… мама, отпустите меня! Позвольте мне умереть! Умоляю, не возвращайте всё назад... прошу вас... прошу...              Хюррем оторвала от себя руки Селима и заставила сына посмотреть себе в глаза. Для верности она обхватила его подбородок цепкими пальцами.              — Научись жить с этим, Селим! Пути назад нет! Я не сдамся! И тебе не дам сдаться! Ты — Повелитель! А твоя мать — Валиде всех Валиде, живших под этим куполом! Каждый какую-то цену платит! Каждому на своём веку предписано пережить какие-то трудности! Этот султанат требует крови, и мы её заплатим! Мы переживём это и будем жить дальше, будем править! Впереди у тебя светлое будущее, Селим! Сынок! — Она содрогнулась от собственных рыданий и зажала себе рот рукой. Тут же кожу пальцев увлажнили горячие солёные слёзы.              Селим продолжал плакать, и она, не сдержавшись, рухнула рядом с ним на колени и обняла его лицо. Вся суровость с её лица схлынула.              — Прошу тебя… умоляю тебя, сынок… Забудь о том, что видел. Забудь о том, что слышал. Прости своей валиде, что она немного оступилась… ради всего хорошего, что она для тебя сделала…              Селим мгновенно перестал плакать. В глазах его вместо скорби отразились трагизм, обречённость и неподдельное презрение.              — Оступилась?.. — прохрипел он, не веря собственным ушам. — Спутаться с шайтаном, предать нашего отца и убить стольких людей… это оступиться? Ты чудовище! Чудовище!              Он оттолкнул её от себя так, что Хюррем неловко покачнулась и ударилась спиной о сиденье тахты. Она даже не выпрямилась, ибо её сковал паралич, стоило увидеть, в какой панике Селим отполз от неё. Словно она сама была дьяволом во плоти. В глазах его вспыхнул неподдельный ужас, граничащий с безумством, манией. И тут Хюррем поняла: рассудок её сына, доселе покрытый по её вине грозными трещинами, начал осыпаться прямо на её глазах.              — Я боюсь тебя! Боюсь! Аллах, меня ужас берёт от того, что ты натворила! — Он схватился за голову. — Ещё и прикрываясь моим именем! Я не хочу быть сыном твоим! Не хочу! Не хочу быть султаном, зная, как моя мать посадила меня на этот кровавый, чумной трон! Не хочу!              — Селим! — Она подорвалась с места и потянулась к нему руками. — Селим, успокойся, сынок!              — Не приближайся! Уходи! Ты убийца! Про́клятая! Слуга дьявола! Я боюсь тебя! Ты не моя мать! Моя мать не могла пойти на такое! Ты — дьявол! Дьявол! Сгинь! Уходи! Уходи! — вопил он во всё горло, отползая от неё назад и отмахиваясь рукой. — Стража! Стража, сюда!              Хюррем заледенела и побледнела, словно бы даже перестав слышать собственный пульс, будто кровь остыла в её жилах. Вдалеке послышался грохот, в покои ворвались стражники и евнухи. Увидев состояние Селима и то, что их госпожа валялась на полу, Сюмбюль-ага подбежал к госпоже и обхватил за плечи.              — Госпожа моя, что случилось? — Внимание снова переключилось на падишаха, и он зажал себе рот рукой. — Ай, Аллах!              — Сюмбюль… государь не в себе. Позови лекарей… — еле дыша, попросила Хюррем тихим, задушенным тоном. — Пусть дадут Повелителю успокоительных настоек… И никому не слова.              — Да, да, госпожа! — Сюмбюль яростно замахал руками, чтобы привлечь к себе внимание других служанок, и отдал им соответствующие приказы.              Слуги осторожно увели падишаха с балкона и уложили в постель. Хюррем вместе с Сюмбюлем издалека наблюдала за его состоянием. Едва мать исчезла из поля зрения Селима, его истерика начала полегоньку успокаиваться; прибывшие лекари отпоили господина седативными снадобьями, и он наконец провалился в беспокойный сон. Хюррем всю трясло от пережитого страдания. Ей было больно, сердце сжималось от несправедливости услышанных слов… Но ещё больше ей было страшно.              На ватных ногах добравшись до своей кушетки в даире, она упала на неё и уставилась в напольное зеркало, не узнавая себя. Где была та цветущая и могущественная Хюррем Султан, которая беззаветно защищала своих детей, как тигрица — свой выводок, с помощью ума, хитрости и огромной любви? Любви учил Всевышний, лишь это искреннее, самоотверженное чувство, созидающее и приумножающее, делало человека не бездушным зверем.              Так и было в самом начале. Но с каждым циклом Селим ненавидел её всё сильнее. И не только Селим — теперь и Михримах смотрела на неё без любви и почтения, а так, словно мать и впрямь была жади и поборницей шайтана.              Это всё твоя вина. Это ты — причина его смерти. Ты — проклятие Османской империи.              — Нет… я не верю… — помотала головой Хюррем, услышав в голове голос совести.              Все твои действия ведут к тому, что не только султанат, но и рассудок и сердце твоего сына разбиты и разрушены до основания. Это ты. Всё твоя вина. Будешь извечно прикрывать его голову от падающих камней и не замечать, как он заносит ногу над ямой. Всё, что ты делаешь ради его спасения, бесполезно, вредоносно.              — Я не виновата…              Любой твой шаг будет вести его к смерти. И с каждым новым витком это будет подтачивать его рассудок, марать его душу. Из-за тебя не видать твоему сыну покоя. И ты это знаешь. Ты видела, к чему всё это ведёт. Но отказывалась смиряться. Отказывалась принимать истину.              Дыхание перехватило, и Хюррем почувствовала сильное головокружение. Черты лица женщины в отражении исказились, ожесточились, заострились, и незнакомка осклабилась и ощерилась на неё, как потасканная бесами в котлах ада мученица. Хюррем тяжело и часто задышала.       Ты продала свою душу, чтобы посадить сына на престол, а теперь на нём восседает его искалеченная, измученная тень. Ты не мать. Ты алчный до власти тиран. Чудовище. Твой сын сказал правду. Ты чудовище.              — Я просто чудовище… чудовище…              Она впилась пальцами в свои щёки, скулы, нос, ощупывая их, будто что-то инородное. Незнакомка в отражении не стала повторять за ней, а вместо этого начала глумиться и хохотать. И чем больше она смеялась, тем быстрее отрастали седые волосы на её макушке, тем глубже пролегали кривые линии морщин, испещрившие всё лицо, шею и руки. Кожа бледнела и истончалась, позволяя выпуклым сизым венкам утяжелить и обезобразить лицо в отражении, а затем вдруг плотно обтянула кости черепа и устрашающе натянулась.              — Что со мной? Что происходит? Аллах всемогущий…              — Ты скоро умрёшь. Поглядишь на меня ещё раз и умрёшь, — раскатистым, грозным голосом ответило зеркало.              Хюррем застыла, во все глаза уставившись на скелет в отражении, и закричала, когда своими ушами услышала скорбный хруст рвущейся кожи. Упав с кушетки, Хюррем в панике начала озираться в поисках чего-то тяжёлого и, схватив кочергу, швырнула её в зеркало.              Однако то ли само стекло было достаточно крепким, толстым и качественным, то ли сила удара у неё была невелика, но зеркальная гладь ограничилась лишь паутиной глубоких трещин, из-за чего количество её омерзительных двойников удесятерилось.              Хюррем вновь начала ощупывать своё лицо и вдруг увидела, как скелетные руки незнакомок в отражении, покрытые струпьями, взметнулись к горлу и сдавили его. Она тотчас почувствовала нестерпимое удушье и жжение в глотке. Открывая и закрывая рот, как рыбка, Хюррем отчаянно заглатывала воздух, издавая жуткие хрипы, и начала ползти в сторону дверей, чтобы дозваться до помощи. Кое-как ударив кулаком в дверь, она попыталась выдавить из себя громкое: «Помогите», но это был предел её сил.              Но, возможно, Всевышний услышал её молитвы, потому как двери даире распахнулись, и внутрь вошёл Сюмбюль-ага. Он тотчас увидел ползающую в его ногах госпожу и так и остолбенел от накатившей паники.              — Госпожа! Госпожа моя! О, Аллах, лекарей сюда! Лекарей!              Удушье отпустило, и Хюррем с громким вздохом принялась отдыхиваться и откашливаться, выпучив покрасневшие глаза. Сюмбюль осторожно уложил её на своих руках, не понимая, что происходит и как помочь, и взвизгнул, когда увидел на своём кафтане следы крови.              — Г-Госпожа моя-я!!!              Сюмбюль засуетился и вместе с подоспевшими евнухами переложил султаншу в постель. Увидев разбитое зеркало, он ахнул и почему-то пробубнил молитву, затем приказал немедленно выбросить его и принести новое. Едва Хюррем услышала это, то подорвалась на кровати и в неистовстве потребовала, чтобы из дворца выбросили абсолютно все зеркала, включая те, которыми пользовались в павильоне слуг. Кызляр-ага с недоумением выслушал приказ госпожи, но ослушаться бы никогда не посмел. Хотя, как большой любитель поглазеть на себя, такого хорошего и красивого, в зеркальце да спросить, не он ли на свете всех милей, Сюмбюль очень страдал. А потому самое дорогое (стоило оно целое состояние!) венецианское зеркало из падишахских покоев он в итоге приберёг на чёрный день: завернул в платочек и оставил там же, за горшком с цветком, решив втихомолку стащить, когда никто не увидит.              К вечеру, когда закатный азан отгремел, начался последний в этом году ифтар. Хюррем лежала в постели, пустым взглядом уставившись в окно, и отказывалась от еды и питья. У неё не было сил ни встать, ни помолиться. Весь мир потерял свои краски. Подушка под её головой была неприятно влажной от слёз.              Всё, что она умела в этой жизни, это бороться. А теперь ей не за что было сражаться: её дети отвернулись от неё. Но не это было хуже всего — они были несчастны, глубоко больны, изранены. Вся её жизнь оказалась потраченной впустую. Душа её проклята. Дорога в Рай ей закрыта. После смерти её будут ждать ещё большие муки, чем сейчас. Помощи у Аллаха просить ей было по-настоящему стыдно. Стал бы Он слушать её молитвы, когда она сама не верила в собственное искупление? А не верила она, потому что считала себя жалкой: как можно было искренне молиться и взывать к милосердию Всесоздателя, если она обращалась к Нему из трусости? Теперь, когда она столкнулась с последствиями, которые уже не исправить, не могла же она броситься в объятия Аллаха, которые доселе отвергала? Такое осознанное лицемерие она не могла бы оправдать в своих молитвах.              — Госпожа, — обратилась к ней служка, подойдя к постели и поклонившись, — Повелитель приглашает вас в главные покои на ифтар.              Хюррем приподнялась на постели, почувствовав прилив сил. «Неужели понял, неужели простил?» — думала разбитая мать и начала суетливо собираться, отдав приказ принести ей самое лучшее платье из гардероба. Уложив волосы, скрыв белилами неровный тон кожи и надев красивейшие украшения, подарки покойного султана, Хюррем посмотрела на изумрудное кольцо и ощутила болезненный укол.              В этом кольце была её душа. Её сердце. Память о той прошлой Хюррем, испытанной, но и обласканной Аллахом за все пережитые горести и страдания. Та Хюррем была любимицей султана, матерью пятерых его детей, владычицей гарема и самой счастливой женщиной в мире. Она переживала бесчисленные страдания, но всё равно любила всем сердцем — и она чувствовала: Аллах отвечал ей тем же. Благословлял. Хранил её и её деток. Даже когда она творила зло ради своей семьи.              А она предала Его.              Но, может, если сын изволит понять и простить её, то ещё не поздно всё исправить? Искупить грехи?              Хюррем надела изумрудное кольцо на безымянный палец, чувствуя от него странное тепло, от которого стало вмиг сердечней и уютней на душе. Кажется, даже дышать стало легче. Расправив складки платья цвета морской глади, украшенное золотыми нитями и кружевом, она перекинула вьющиеся волосы на грудь, гордо выпрямила спину и направилась в покои сына.              Сегодня конец священного Рамадана. И она была преисполнена решимости попросить у сына прощения. У него — и у Всевышнего Аллаха. Понадобится — во всеуслышание отречётся от дьявола и будет замаливать свои грехи в Мекке до скончания своих дней.       

***

      Прокашлявшись, Ибрагим приступил к чтению последних абзацев сказки.              — И сказал тогда старец чужеземцу: «Может, мы и бедны в глазах ваших, эфенди, но богатство наше не в шелках и злате. Милосердие, доброта и терпимость к другим — вот наш хлеб, и полнота мешков с зерном его не зависит от щедрости урожая». «Но кто же ваш властитель?» — спросил чужеземец, оглядывая чистые дома, утопленные в зелени, и доброжелательные лица прохожих. «Правит нами государыня, которая души наши наполняет счастьем. Она научила нас ценить то, что имеем, не завидовать окружающим и относиться к ближнему с добротой. Она сказала: «Богатство ваше заключается в вас самих». Мы счастливы и потому созидаем, а не разрушаем. Мы знаем, что сами кузнецы своего счастья. Мы не желаем чужого. Мы творим. И здесь, в доме нашем, не найдёте вы, эфенди, ни мнимых ценностей, ни распутства, ни желания властвовать над другими…» Чужестранец не на шутку удивился и спросил у старца имя этой государыни, которая привела людей к такому процветанию. «Любовь — имя её», — ответил тогда старец… Конец.              Ибрагим отложил книгу на стол, где стояли свечи, а также поднос с двумя кубками. Хуриджихан обняла папу за живот и потёрлась щекой об его бок, пристраиваясь поудобнее, чтобы заснуть.              — Папа, а почему Бог — это любовь?              — Потому что только искренняя любовь, божественная любовь, способна сотворить самые настоящие чудеса, дочка.              Осман насупил густые бровки и посмотрел на папу, который лежал посередине между ним и сестрой-двойняшкой.              — Но почему люди ненавидят друг друга, если мир создан Богом, а Бог — это любовь?              — Потому что мы рождены в этом мире, сынок, чтобы выбирать. Выбирать любить или ненавидеть. Выбирать убить или пощадить. Выбирать созидать или разрушать. И если бы не было ненависти, мы бы не ценили любовь. Без зла не существует добра, Осман.              Ибрагим нагнулся ко лбу сына и оставил лёгкий родительский поцелуй, пригладив аспидно-чёрные волосы на макушке Османа. Хуриджихан, словно почуяв неладное, усилила хватку и всхлипнула.              — Папочка, ты уже уходишь?              — Да, моя султанша, я должен идти. Повелитель позвал меня на ифтар.              — А потом вернёшься? — спросил с другой стороны Осман. — Я буду ждать.              — Когда я вернусь, вы не услышите. Спите спокойно, дети. — Ибрагим прижал к себе двойняшек, на мгновение ощутив подкатившую к глотке горечь, но взял себя в руки. Голос его опустился до едва слышного шёпота: — Простите меня. Я ужасный отец. Вы заслужили лучшего.              — Нет, папочка самый лучший! — поспорила Хуриджихан, обхватив шею отца и уткнувшись маленьким носиком в его длинную бороду.              — Папа, а когда можно будет выходить из дворца, мы съездим в охотничий домик с тобой и мамой?              — Конечно, мой лев.              — А в матрак поиграем?              — Обязательно.              — А ты покатаешь меня на лошади? — спросила Хуриджихан.              — Любой каприз моей султанши, — улыбнулся Ибрагим и, осмотрев лицо дочери дольше обычного, горько поджал губы. Пригладив волосы на макушке Хуриджихан, он вздохнул и выбрался из постели. — Выпейте молока на ночь, чтобы крепко спать.              Он протянул детям золочённые кубки, и те, устроившись в постели поуютнее, послушно осушили их и вернули отцу. Тот нагнулся к детям и поочерёдно поцеловал их на прощание. Затем сжал в кармане детскую заколку в форме тюльпана, которая принадлежала Хуриджихан, и плетёный браслет, который дарил Осману и с которым тот не расставался ни на миг.              — Спокойной ночи, мои львята.              Выйдя из детской, Ибрагим закрыл за собой двери и приложился к ним лбом, закрыв глаза и уронив трясущиеся руки вдоль туловища. В голове стояла угрюмая тишина. В груди было холодно — могильно, ошпаривающе холодно. Так, что хотелось распороть её и всунуть туда лампаду, чтобы согреться.              Со вздохом он направился в главные покои.              В коридорах было необычно пусто, на его пути не встретилось ни одного евнуха. Должно быть, все разговлялись в честь окончания священного месяца.              Паргалы отворил двери в покои султана Селима и вошёл внутрь. В тот же самый миг противоположные двери также скрипнули, и в проёме показалась Хюррем Султан. Их взгляды тотчас встретились.              — Паша?              — Госпожа.              Глухой звук закрывающихся дверей прервал тяжёлую тишину, нарушаемую только их беспокойным дыханием.              — А где мой сын-Повелитель? — спросила Хюррем, зачем-то осматриваясь, как будто падишах мог прятаться за портьерой. — Я получила от него приглашение на ифтар, но… о боже! — Паника тотчас охватила Хюррем, и она вздрогнула. — Это ловушка? Мой сын!..              Он сделал к ней шаг и выставил руку.              — Не беспокойся. С Повелителем всё в порядке. Он жив-здоров, — успокоил он её и проводил на террасу, чтобы показать на соседнем балконе трапезничавших Селима и Михримах. — Видишь? Всё в порядке. Там слуги и стража. И да, это я тебя сюда позвал.              Она в недоумении уставилась на него.              — Ты? В даире Повелителя? Кем ты себя возомнил?              — Скоро узнаешь, — пространно пообещал он и указал ладонью на накрытый стол. — Давай присядем и поговорим.              — Не хочу. И не сяду с тобой за один стол. Нам не о чем говорить, — сухо отрезала Хюррем и, подобрав подол, направилась к выходу.              Он бросил ей вдогонку:              — Торопишься каяться скорее, чтобы получить отпущение своих грехов? Не спеши так. У тебя ещё будет время. А сейчас нам нужно поговорить.              Хюррем остановилась и устало взглянула на него через плечо.       — Что тебе нужно от меня, Ибрагим? — Её голос был таким измождённым, что она даже скрыть это не смогла за напускной бравадой. — Господи, что тебе ещё нужно от меня? Какой обман ты затеял на этот раз?       — Никакой. Я просто хотел увидеть тебя. — Он медленно зашагал к ней. — Я ведь так и не поблагодарил тебя за то, что ты выбрала меня.       — Тебе не нужно благодарить меня за это. Ты прекрасно знаешь, почему я сделала такой выбор. Если бы тебя казнили, цикл начался бы заново. А я этого не хотела.       Он невесело усмехнулся и остановился напротив Хюррем, беззастенчиво окидывая её долгим, жадным взглядом, от которого глаза султанши слегка вспыхнули.       — Я хотел думать, что ты сделала тот выбор сердцем, а не умом.       В какой-то момент он оказался на непозволительно близком расстоянии, и Хюррем смогла разглядеть каждую алую ниточку сосудиков на его белках.       — Ты знаешь, что это не так.       — Знаю. Но этот случай, когда хочется обмануться.       Она с горькой миной сощурилась, смело встречая его взгляд.       — Ты знаешь, кто скрывался под личиной твоего брата всё это время?              Убрав руки за спину, Ибрагим хмыкнул.              — Жнец предопределения и истовый страж воли Всевышнего в паутине причин и следствий, могучий и ужасный ангел смерти Азраиль! — с фальшивой патетичностью растягивая слова, объявил Ибрагим. — Само собой, я знаю. Но семью не выбирают.              Хюррем уже привычно поморщилась, как при виде таракана в супе.              — И мне не сказал. Как обычно, паша, ты только и можешь, что…              — Лгать, недоговаривать, подтасовывать факты и манипулировать тобой. Да-да. Я уже всё это слышал, госпожа, — вскинул ладонь Ибрагим и устремил на Хюррем открытый, беззлобный взгляд. — Попробуй раз, хотя бы один-единственный раз в честь окончания священного Рамадана не говорить со мной этими клише, сделай милость. Я наслушался нравоучений от Азраиля, который отчитывал меня за каждое бранное слово. Клянусь, я устал.              Хюррем глубоко и устало вздохнула, словно, поразмыслив, и впрямь сбросила с себя путы необходимости вечно оппонировать ему в диалоге. Это была самая для неё привычная роль, но сегодняшний вечер был особенным.              — Мир? — спросил он вкрадчиво. — Хотя бы на этот вечер.              Она позволила себе вялую полуулыбку.              — Помнится, ты предлагал мне то же самое, когда клятвенно обещал уехать из столицы. Помнишь, чем этот цикл закончился? Ты столкнул меня с балкона и убил моего сына.              Ибрагим от души закатил глаза.              — Опять ты за своё. Я не убивал твоего сына.              — Я знаю, что он сам оборвал свою жизнь. Знаю, что всё это — законы предопределения, — спокойно закончила мысль Хюррем, и Паргалы с сомнением обратил свой взгляд на неё, ожидая подвоха. — Но ты, паша, был тем, кто подтолкнул его к смерти. Ты вложил в его руки яд.              — Яд принадлежал Гюльфем-хатун.              — Но ты не избавился от него, а приберёг на чёрный день.              — Но именно твои поступки, — он ткнул в неё пальцем, — привели к тому, что султанат Повелителя был утоплен в крови, и он не смог с этим жить. Именно твои слова, твои решения, твои действия были тем, что расшатали его рассудок и сделали возможным такой исход.              Хюррем наклонилась к его лицу и зашептала:              — Но именно ты, паша, и твоё безрассудное желание смутить мои чувства приводило к исходу, свидетелем которого становились Михримах или Селим. Это становилось последним толчком. Если бы ты не пытался пробраться в мои покои и «обустроиться» там, мой сын не обвинил бы меня во блуде и не отвернулся от меня.              Ибрагим слегка побледнел и заметно растерялся.              — Но…              — Но и я поддавалась этому. Снова и снова, — обречённо выдохнула Хюррем, опустив плечи. — Сколько бы я ни перерождалась с того цикла, не могла забыть того, что между нами было. Я ненавидела себя за это. Но теперь я всё признаю. Я не меньше тебя виновата в том, что моего сына преследует смерть… — Она обняла себя за плечи и закрыла глаза. — Нет. Вина лишь на мне. Я это знаю. Так что не пытайся больше тыкать меня носом в содеянное. Я говорила с Азраилем и знаю всю правду.              На какое-то время они замолчали. Ему вдруг стало жаль её. Сердце его сжали тиски сочувствия и боли. К чему были все пререкания?              — Не будь к себе так строга, — неожиданно смягчился Ибрагим, отводя взгляд, чтобы не увидеть, с каким недоумением на него уставилась Хюррем. — Мефистофель сделал всё, чтобы ты не сдавалась. Он игрался с нами обоими, как с марионетками, ибо знал все наши слабости и потаённые желания. Наши контракты были взаимосвязаны с самого начала. Мы не могли выиграть.              — Но почему ему вообще удалось это сделать? — Губы Хюррем дрогнули и горько поджались, она обняла себя за плечи и вонзилась ногтями в ткань платья. — Он хорошо знал, что я не поскуплюсь ничем, чтобы посадить Селима на престол и удержать его там… Даже если пришлось бы пожертвовать его рассудком и сердцем. Я хотела добиться своего, чтобы оправдать продажу души этому треклятому дьяволу, и желания Селима стали последним, что меня волновало. Я не могла признаться себе в том, что думала лишь о себе и своём собственном султанате.       Он увидел, как лицо её исказило мукой, как блеснули в уголках потухших глаз слёзы. Она никогда не показывала пред ним свою слабость, кроме тех времён в далёком прошлом, когда они были не врагами, но любовниками. Сейчас он почувствовал знакомое томление, которое прошлось мурашками по коже и свернулось в животе. Ему стало так горестно от собственной глупости и алчности: если бы он всё не испортил в пятнадцатом цикле, всё могло бы закончиться совсем иначе.       — Я ужасная мать, — на выдохе призналась она тихо и спрятала лицо в ладони.              Ибрагим сократил между ними оставшееся расстояние и, осмелев, приподнял её лицо за подбородок. Хюррем, вопреки его ожиданиям, зарделась и не стала брыкаться. Пальцами он стёр дорожки слёз с её щёк и, склонившись к её лицу, соприкоснулся с ней лбами. Он услышал её прерывистый вздох и кожей почувствовал: она испытывала то же самое, что и он. Даже если рационально сопротивлялась этому, даже если потом бы привычно проклинала себя за это. Сейчас она была слишком слаба, чтобы сопротивляться ощущениям в теле.              — Ты прекрасная мать. Ты просто ошиблась. Люди ошибаются. На то они и люди.              — Ошибки можно исправить, но то, что совершила я, это проклятье. Проклятье, которое стоило мне не только души, но и здоровья, счастья моих детей... Вот моя расплата за контракт. Мустафа мёртв, мои дети живы и здоровы физически... Но мой сын меня презирает. Он боится меня. Из-за меня он хочет умереть. Даже моя дочь, моя Михримах, она будет разбита до конца своих дней. И всё из-за меня.              Он закрыл глаза и нежно потёрся своим лбом об её, наслаждаясь ощущением сладкой тоски, которая будоражила ему кровь. Ибрагим запустил пальцы чуть дальше, запутавшись в рыжих волосах под платком, и сжал её затылок. Он скучал по ней безмерно.              Лицо Хюррем исказилось тяжёлой мукой. Она продолжила свою горькую исповедь. Ибрагим вздрогнул, почувствовав, как она подняла руки и сжала пальцами его запястья. Но не для того, чтобы оттолкнуть. Ей словно, напротив, не хватало с ним контакта.              — Селим никогда не простит меня… Но даже если бы смог — он всё ещё может умереть в любой момент. Азраиль не отступится, ты же знаешь. Он заберёт его жизнь, чтобы порядок восстановился и течение жизни могло идти дальше. Не сегодня, так завтра… — По щекам Хюррем вновь покатились слёзы, и она сглотнула. — Я больше не выдержу переживать это снова. Не выдержу бороться. Не выдержу снова находить тебя в убежище. Я больше не могу, Ибрагим. Я смирилась. Ты говорил мне однажды смириться, и теперь я это делаю.       Он притянул её к себе за затылок и, окружив её талию, вжал в своё тело.       — Сегодня последняя ночь Рамадана, Ибрагим. Селим умирает в этот день, — прошептала она в его плечо, сотрясаясь в лёгкой дрожи.       — С ним слуги. Я позаботился обо всём. Государь себе не навредит.       — Не сегодня, так в другой день... Я не смогу вечно быть с ним рядом. Азраиль прав: я буду покрывать его голову от падающих камней, а он занесёт ногу над ямой и провалится в неё. — Хюррем зажмурилась и прижалась к нему, положив ладони на спину. — Что же я наделала, Ибрагим?       — Что мы наделали, — уточнил он, вдыхая запах её волос. Отдалённый аромат вишни и миндаля. Самый сладкий аромат в его жизни. Тот, который он никогда не забудет, даже если однажды солнце начнёт восходить на западе, а садиться на востоке. — Я хотел сказать тебе, что мне жаль. Мне очень жаль.       — О чём ты сожалеешь? — спросила она тихо.       Ибрагим обнял её крепче, пропустив рыжие локоны сквозь пальцы. Он хотел впитать каждый миг рядом с ней всей своей кожей, всем тем воздухом, что вдохнёт.       — Ты потеряла нашего ребёнка. Я знаю, что ты носила под сердцем дитя. Моё дитя.       Грудь Хюррем резко содрогнулась, и она прерывисто вздохнула, словно он размашистым жестом всадил ей кинжал в самое больное место, которое только-только перестало кровоточить. Чтобы успокоить её, он инстинктивно погладил её по голове и нежно провёл губами по её влажной щеке.       — И о многом другом тоже, — добавил он шёпотом, от которого у неё по коже забегали мурашки. — Я был алчным, жестоким глупцом, который не смог удержать в ладонях счастье, которое обрёл. Уже тогда я должен был всего лишь отречься от дьявола... Но Мефистофель слишком хорошо знал меня.       — Я не убивала твоих детей, Ибрагим, — призналась Хюррем. — Я бы никогда не причинила тебе такой боли.       — Я знаю. Их убил я, хоть и не своими руками. Как и своих брата и отца. Как и твоего сына, вложив ему в руки яд. Если из нас двоих кто и чудовище, так это я. Поэтому мне жаль. Прости меня.       Его слова обрушили на неё то сладостное невесомое облегчение, которое испытываешь после освобождения от тяжеловесного булыжника, который не давал вздохнуть полной грудью. Хюррем не сдержалась и расплакалась — так тихо и искренне, что у него сжалось сердце. Она так хотела верить ему. Верить каждому слову. Хватка её стала болезненной, и он сжал её в своих объятиях покрепче.       — Я знала тогда, что ты обманываешь меня, — сказала она через несколько судорожных вздохов. — Мне действительно было интересно, куда зайдёт твоя попытка расставить мне ловушку, а потом... я поняла, что хочу попасть в неё. Хотя бы ненадолго. — Она отстранилась и посмотрела в его глаза. — Ты стал для меня утешением, Ибрагим. Искренне или нет, но ты разделил со мной горе и одиночество.       Он посмотрел на её губы и коснулся её носа своим.       — Это был обман, — признался он честно, — но лишь сперва. А потом я понял, что если в моём сердце и осталось то, что было способно на это чувство, то оно было отдано тебе. Ты была первой женщиной, которую я так сильно полюбил.       — Так сильно, что погубил.       — Другая любовь мне, возможно, просто неведома.       — Это так. Иначе ты бы не спутался с дьяволом.       — Справедливо и в твой адрес, — чуть поддел он её беззлобно и погладил по щеке. — Как и я, ты мотылёк, который летит на огонь, не опасаясь сгореть. Мы всегда были похожи.       Хюррем склонила голову набок. Взгляд её смягчился, но глаза сияли не так ярко, как в пятнадцатом цикле. Она будто бы и впрямь смирилась, но особой радости ей это не приносило. Она словно опустила руки.       — Меня всегда интриговало, Ибрагим, как ты способен любить женщину и одновременно тянуть её за собой в бездну.       Он усмехнулся, услышанное позабавило его.       — Либо ты очень хорошо меня знаешь, либо же, напротив, недооцениваешь. Кто знает, может, я мечтал когда-то вознестись вместе с тобой и только ради этого заставлял тебя переворачивать песочные часы времени снова и снова?       Хюррем скептически изогнула бровь.       — Скорее уж небо и преисподняя перевернутся.       — А они разве ещё не перевернулись? Оглянись вокруг, госпожа моя: над нами соглядатайствуют Азраиль и Мефистофель.       — И ты предложил дьяволу мою душу в обмен на свою жизнь, — напомнила она довольно спокойно. — Хатидже Султан любезно мне рассказала об этом.       — Ещё бы. Ей есть чего опасаться.       — И она тебе отказала.       — Скорее, я не согласился. Дьявол никогда не откажется от сделки.       — А Паргалы Ибрагим никогда не откажется спасти свою шкуру ценой чужой, — губы её снова изогнулись в печальной улыбке.       — Ташлыджалы ведь не сам упал, не так ли? — спросил он вкрадчиво, сменив тему.       Она ответила ему прямым взглядом.       — Он мог предать меня и моего сына. Я не могла этого допустить.       Ибрагим помолчал несколько секунд, а затем кивнул.       — Понимаю. На твоём бы месте я поступил точно так же.       Она усмехнулась.       — Теперь я узнаю Паргалы Ибрагима. Использовать кого-то как пешку, а затем выбросить не моргнув и глазом, это то, что для тебя столь же естественно, как дыхание.       — Таков уж я. И поэтому ты меня любишь.       — Я тебя ненавижу, — устало вздохнула она.       Он беззаботно пожал плечами.       — Одно другому не мешает.       Хюррем не успела ответить ему, как его губы мягко коснулись её. Она сделала вдох, растерявшись на мгновение, но затем глаза их встретились лишь затем, чтобы через мгновение закрыться. По плечам её рассыпалась дрожь. Старые воспоминания объяли обоих пламенем, распаляя страсть в крови. Но горечь была сильнее. Хюррем мягко разорвала поцелуй и отстранилась.       — Я не знаю, что будет дальше. После всего я просто не знаю, как буду жить, когда Селим умрёт. Мои грехи слишком тяжкие, и я…              Она вдруг зашлась кашлем, сотрясаясь в руках Ибрагима, которыми он окружил её плечи. Лицо султанши начало стремительно бледнеть и покрываться странными пятнами.              — Да что же это такое… — откашляв очередные сгустки крови на платок, она невесело усмехнулась. — Чувствую себя так, будто… клянусь Аллахом, я древняя старуха… никогда такого не было прежде…              Вдруг ноги её ослабели и подкосились, будто из них вмиг вылились все силы; Паргалы быстро подхватил её, взял на руки и понёс в сторону подушек около стола, бережно опустив. Он увидел, как она начала ощупывать своё лицо, как что-то чужеродное, но с таким выражением, будто опасаясь ощутить под подушечками что-то вполне конкретное. Каждое движение, судя по внешним признакам, причиняло ей серьёзную боль, словно каждый сустав выкручивало наизнанку.              — Что с тобой? — нахмурился он.              — Такое мерзкое ощущение, словно у меня кто-то ползает под кожей. — Прикосновения стали болезненными, словно кожу натянули до той тонкой грани, после которой она бы разорвалась. — Ах! Проклятье! Что со мной происходит? Что у меня с лицом?              Ибрагим непонимающе нахмурился и подорвался с места, озираясь по сторонам. Взгляд его зацепился за кулёк за цветочным горшком, замотанный в платок. Ведомый совершенно неясным импульсом, он схватил его и вытащил зеркало. Хюррем не успела оглянуться, как перед её глазами вновь оказалось её собственное отражение. Она увидела обтянутый полусгнившей кожей скелет с выцветшими рыжими волосами, который вдруг улыбнулся ей, и закричала во всю мощь лёгких.              — Время вышло, Хюррем.              Этому голосу было невозможно противиться. В нём слышалась неоспоримая власть над законами жизни и смерти, над законами смертного бытия.              — Нет!!! Нет, убери это от меня! Убери! — Ослабленной рукой она отбросила от себя зеркало, и Ибрагим выронил его. — Аллах! Аллах, спаси!               Раздался заливистый хохот, который отскакивал от стен и доносился будто отовсюду. Хюррем застыла, будто громом поражённая, когда осознала, что голос был и мужским, и женским, и детским, и старческим одновременно. Затем послышались лихие аплодисменты, и наконец в проёме дверей на террасу показалась Хатидже Султан в длинном белом платье, что серебристыми волнами струилось вокруг её неестественно худой, точёной фигурки. Чёрные вьющиеся локоны развевались вокруг неё, треплемые ветром, словно ядовитые змеи вокруг лика Медузы Горгоны. Довершала композицию жуткого вида остроконечная корона, зубья которой устремлялись вниз, к плотскому и материальному, и грозно нависали над её низко посаженными бровями, под которыми горящие алым глаза казались устрашающими.              — Я обязательно передам Вседержителю твою просьбу, — весело заверила её Хатидже и состроила обеспокоенный вид. — Но что это с тобой такое, Хюррем? Выглядишь ужасно. Это так молитвы о всепрощении сказываются?              Хюррем вскинула на дьяволицу горящие ненавистью глаза.              — Проклятый Иблис…              Хатидже снова фальшиво засмеялась, прикрыв рот пальчиками.              — Моя любимая часть контракта… Ну что, Хюррем, готова отправиться со мной в ад? Или ещё поторгуемся?              — Не надейся! — хрипло выдавила Хюррем. — Я не поддамся на эти жалкие уловки! Контракт ещё не выполнен, и у меня есть время, чтобы отречься и от тебя, и от твоего проклятого договора!              — Неужели? Разве я не говорила тебе, что времени у тебя не осталось? — Мефистофель устало вздохнул и погладил переносье. — Что ж, устроим-ка тебе лекцию по семантике, моя дорогая. В твоём контракте сказано, цитирую: «Я отдам тебе свою душу, когда состарюсь рядом со своими живыми и здоровыми детьми». Конец цитаты. Тебе показалось это простым и беспроигрышным условием, не так ли? Но ты ведь не уточнила, что, перерождаясь десятки раз, ты и невидимые песочные часики своего тщедушного тельца будешь переворачивать, дорогуша? Упс.              Хюррем побледнела, сокрушаясь от понимания.              — Ты сама сказала, что ощущаешь себя древней старухой. И взгляни на себя в зеркальце ещё раз, вот оно — твоё истинное состояние! Ну-ка, Ибрагим, дорогой, продемонстрируй ей.              И Паргалы безропотно подсунул Хюррем зеркало, которое она до этого откинула от себя. Ужасное отражение вновь воззрилось на свою обладательницу, и лицо султанши перекосило. Перед ней была уставшая старуха, измождённая интригами, переживаниями и многочисленными смертями. Всё, что она пережила, наложило свой чудовищный отпечаток.              — Ах ты, подлый… — процедила она задушенным тоном, с мукой и укоризной глядя на Ибрагима. — Ты снова меня обманул…              — Тебе бы уже стоило к этому привыкнуть, — бесцветно отозвался паша и, вручив в её ледяные, ослабленные руки зеркальце, поравнялся с Мефистофелем.              — Итак, твои дети живы и здоровы, а ты — дряхлая старуха, и осталось тебе, моя дорогая, жить… — Хатидже достала из-за спины песочные часы, мерцающие тусклым белым светом, и присмотрелась. — Всего лишь десять минут. Твой контракт выполнен.              Рот Хюррем заполнился кровью, и она откашляла огромный сгусток, испачкав зубы и губы алым. Спина её сгорбилась, руки задрожали от напряжения, и она изнеможённо выдохнула. Вот и всё, подумалось ей, это конец. Вечные страдания ждут её.              При мыслях об этом сердце её вдруг охватило сильнейшим чувством сожаления, подстёгнутого сакральным, первородным ужасом. Вечные муки. Вечное горение. Там, где нет ни богатств, ни удовольствий, ни любви, одна лишь ненависть и боль. Там, где нет её близких. Где нет причин сражаться за кого-то. Расплата за отвержение бесценного дара Всевышнего. Расплата за выбор, сделанный не в Его пользу.              Сухие губы разомкнулись, и слабый-слабый голос, замолвивший предсмертную молитву о покаянии на арабском, разрезал тишину:              — Во имя Аллаха всемилостивого и милосердного… — Она не без труда села на полу, удержав равновесие в немощном теле, развела колени и воздела ладони к небу. — Нет бога, кроме Единого Господа. Поистине, смерти сопутствуют страшные муки… О Всевышний, прости меня и помилуй. Возвысь меня к наивысшему обществу. Помоги мне пройти с терпением и верой через предсмертную муку…              Мефистофель закатил глаза и со вздохом направился к молящейся контрактнице.              — О Аллах, ты мой Господь… — продолжала тем временем Хюррем свою мантру. — Я молю о защите Твоей от зла того, что свершено мной… признаю милость, оказанную Тобой мне, и признаю свой грех… — По щекам её потекли слёзы, и голос сорвался от искренней, чистосердечной мольбы. — Я каюсь, каюсь… Прости же меня, ибо, поистине, никто не прощает грехов, кроме Тебя…              — Ты хоть понимаешь, за что каешься? — вздёрнула бровь дьяволица, встав напротив Хюррем. — За то, что душу мне свою продала? Или, может, за то, что свела с ума и сына своего, и дочь? Или за то, что сотни людей потравила и извела?              — Я каюсь, о Всевышний, и молю Тебя о милосердии… Я каюсь о зле, что совершила. Каюсь о том, что душу свою продала. Я жалею. Я отрекаюсь…              Дьявол громко вздохнул.              — Это бы сработало чуточку пораньше. Скажи ты трижды в любой иной момент, что отрекаешься от моего дара и искренне сожалеешь, ибо нашла своё счастье в смирении и ценности того, что уже имеешь, всё было бы кончено. Вы, люди, такие нелепые. Такие жалкие. Но теперь каяться поздно, моя дорогая, ибо контракт твой выполнен. Нельзя получить желаемое и хитренько отречься от него, словно это суп, вкус которого тебе не понравился. Нет, так это не работает. Так что душа твоя… — Дьявол наклонился и, схватив руку Хюррем, содрал с неё изумрудное кольцо, изогнув губы в презрительной ухмылке. — Принадлежит мне.              Шум в ушах стих, и глаза Хюррем сфокусировались на одной-единственной вещи — кольце, подаренном покойным Повелителем. Там заключена её душа, так она сама и говорила все эти годы. И теперь эта душа была в руках дьявола. А Аллах к её возгласам был глух. Потому что покаяние наступило слишком поздно.              — А впрочем… если тебе вдруг расхотелось умирать так просто…              Хатидже взмахнула рукой, и неведомые силы влились в мышцы Хюррем, и та поднялась с пола с той лёгкостью, как если бы невидимые нити дёрнули за её конечности. Она послушной куклой направилась за Мефистофелем на террасу, где тот показал ей на балкон покоев дочери. Глаза Хюррем в ужасе распахнулись.              Она видит, как плачущая Михримах крепко обнимает Селима, гладя его по голове, а напротив их дивана встаёт Азраиль в облике Николаса Паши с подносом. Он протягивает государю и его сестре по кубку, а затем отходит в сторону и поворачивает голову туда, где стояли Хатидже и Хюррем.              Материнское сердце сжалось от нестерпимой боли, и она инстинктивно попробовала открыть рот, чтобы дозваться до детей, вразумить их, но голос её умер.              — Твой контракт исполнен, и Азраилю больше не помешает наша с тобой маленькая хитрость, чтобы забрать душу твоего сына. Селим умрёт. Михримах успеют спасти, но перенесённые страдания навсегда искалечат её рассудок, и тут уж не ясно, что хуже… — с придыханием зашептала на ухо Хюррем дьяволица. — Но ты можешь кое-что сделать.              Хюррем со вселенской усталостью во взгляде уставилась на дьявола.              — Я ведь предлагала тебе заключить новый контракт, — заметил нечистый. — Но на сей раз такой, где твоему сыну действительно удастся выжить.              Мефистофель громко щёлкнул пальцами, и в проёме дверей на террасу показался Матракчи Насух-эфенди. Словно безропотный, послушненький лакей, он пристыженно посмотрел на султаншу и визиря, затем протянул скрученный в свёрток лист пергамента.              Хатидже Султан взяла договор и одним элегантным движением развернула его.              — Новый контракт, дорогая. Написанный твоей кровью и скреплённый клятвой. Твою-то душеньку уже не спасти, — Хатидже посмотрела на изумрудный перстень в своей ладони, — но вот сын твой ещё может выжить. Это я могу тебе гарантировать. Но, как всегда, нужно принести жертву. Нечто, что тебе ценнее всего… Итак! Тебе предстоит сделать самый главный выбор в своей жизни.              Хатидже подняла палец, и воздух вокруг них заискрился.              — Вариант первый. Мы заключаем новый контракт. Ты отдаёшь мне душу Ибрагима и вверяешь жизнь своей доченьки Михримах. Вероятности сложатся таким чудесным образом, что сына твоего успеют спасти, но пожертвовать придётся душой дочери — и она будет служить мне до самой смерти. Но тем я гарантирую, что больше никто и ничто не сможет причинить Селиму вред, включая его самого, — добавила с улыбкой Хатидже, — и доживёт он в роли султана этой империи до ста лет без перерождений и прочих ухищрений. Надеюсь, ста-то лет тебе будет достаточно?              Затем дьявол поднял второй палец.              — Вариант второй. Мы не заключаем новый контракт. Я просто забираю твою душу, и Азраиль умерщвляет Селима. Султаном станет малютка Баязид, и превратится он в жалкую марионетку гнусной коалиции визирей, которые, можешь быть уверена, будут драть его, словно стервятники — лёгкую добычу… И с тем начнётся Тёмный век в истории этого славного государства… Делай же выбор!              — Зачем тебе душа Ибрагима, если ты и так её получишь? — вяло поинтересовалась Хюррем. — При чём тут я?              Ибрагим скосил глаза на Хюррем Султан. Дьявол назвал его душу ценной для Хюррем, он не мог поверить услышанному. Паргалы Ибрагим, вшивый пёс, что предавал её десятки раз, был всё ещё важен для неё — на уровне её собственных детей. В глотке у него встала желчь. Продать его душу сейчас, после очередного его предательства, будет проще всего. Ему даже хотелось подстегнуть её сделать это. Паргалы посмотрел на Азраиля, который тоже в этот момент внимательно наблюдал за ними. А дети, ведомые божественным вмешательством, колебались последние секунды, прежде чем испить протянутый яд.              — С этим сложности, — нехотя признался дьявол. — Его контракт во многом зависит от тебя. Наш алчный друг хочет власти, и в его понимании наивысшая власть — это власть над тобой. Но самая сладкая власть — это та, где твой худший враг встаёт на колени и признаёт своё поражение. — Хатидже побарабанила пальцем по подбородку и криво улыбнулась, многозначительно покосившись на Ибрагима. — Когда я заберу твою душу, у меня могут возникнуть сложности с поиском ещё одного такого врага для Ибрагима. С которым он мог бы почувствовать эту пресловутую власть… Так что тебе достаточно сделать сейчас именно это, дорогая, и я заберу ваши души. Разве это не будет сладкой местью? В моих владениях вам будет веселее вдвоём.              По спине Ибрагима пробежалась дрожь, и он вмиг растерял в своём спокойствии.              — Дьявол! Мы так не договаривались!              — Да, мы договаривались, что ты поможешь мне пожать душу Хюррем, а вслед станешь предаваться утехам сколько-то там лет и размышлять о новом контракте, мучая меня ожиданием… Но, видишь ли, даже дьявол понимает, что иногда лучше синица в руках, чем журавль в небе. — Мефистофель издал ядовитый смешок, глядя ему в глаза, и окликнул Хюррем: — Делай же выбор, дорогая, зная о том, что этот прохвост в очередной раз бесстыдно продал тебя.              Их с Хюррем глаза встретились, и Ибрагим поражённо застыл под тяжестью этого взгляда. Он почувствовал себя пылью, мошкарой, словно все его внутренности давно сгнили и источали миазмы. Прямо сейчас его жизнь, его душа лежали на её языке. И вдруг он понял, что до этого момента Хюррем уже говорила о том, что дьявол предлагал ей пожать его душу и спасти сына, но она, по всей видимости, отказалась. Сердце его сжалось от предвкушения чудовищной трагедии.              А Хюррем смотрела на него и думала о том, что отомстить этому предателю напоследок было бы и впрямь очень соблазнительно. Вот только она уже испытала на своей шкуре всю тяжесть последствий. Зло порождает лишь зло. И даже её благими побуждениями в итоге выстлалась дорога в ад. Она пыталась спасти детей, принеся себя в жертву, а в итоге главными жертвами во всей этой истории оказались именно её несчастные дети. В том-то и была истинная цена, которая была прописана мелким шрифтом в договоре и которую необходимо было уплатить за свой дар.              — Я отказываюсь, — глухо выдавила из себя Хюррем, неотрывно глядя в глаза Ибрагиму. И только увидев, как вытянулось в изумлении его лицо, она вздохнула и повернулась к Мефистофелю. — Забирай мою душу, дьявол.              — И что, тебе совсем не жалко своего сына? — с укоризной поинтересовалась Хатидже. — После всего, что он пережил по твоей вине, разве не хочешь подарить ему долгие годы спокойной жизни, за время которых его сердце исцелится?              — Не искушай меня понапрасну, дьявол. Я слишком хорошо теперь понимаю цену своих решений. Я знаю, что обреку сына на ещё большие муки, если снова стану отрицать… — голос её скорбно дрогнул, — его собственный выбор и навязывать свой.              Под выбором она имела в виду тот, где он принимает решение расстаться с жизнью, но не смогла озвучить эти страшные слова. Просто язык не поворачивался.              — Хм… Что ж, интересно. И прискорбно. В таком случае… настал час расплаты, — объявила Хатидже и снова взмахнула рукой. — В твоём контракте было сказано, что дети твои должны быть живы и здоровы до твоей старости, а вот что потом... это уже не моя ответственность, дорогуша. Дьявол в деталях.              Хюррем отвернулась от балкона и крепко зажмурилась. Потекли одна секунда за другой, третьей — бесчисленное количество, за время которых она множество раз порывалась броситься в ноги Мефистофелю и заявить, что передумала, но держалась. Она вела сына к смерти всякий раз. Она и только она — всё своим неуемным честолюбием и страхом одиночества, страхом пережить ту самую боль, которая разъедала ей сердце прямо сейчас. Впереди её ждала Геенна огненная, вечные муки, но хуже всего то, что поверни она голову назад — и даже там не было ничего, чем она бы гордилась и ради чего готова была бы страдать до скончания времён.              Послышался глухой хлопок. Затем, спустя время, второй. Лицо Хюррем перекосилось от агонии. Уши заложило, и вопли слуг, окликающих государя и Михримах Султан, показались ей отдалёнными, нереальными. Слёзы больше не текли. Всё кончено. Сил больше не было ни бороться, ни роптать. Она проиграла. Контракт её был выполнен, но она была несчастнее, чем когда-либо в своей жизни.              Взметнулись чёрные крылья, и на террасе султанских покоев появился Азраиль. Его лёгкая поступь отдавалась болью в её сердце — она могла почувствовать, как сильно он скорбел по её душе прямо сейчас.              — Всё кончено, — подтвердил он шёпотом. — Мне жаль. Послушай ты меня немного раньше, я бы смог спасти тебя. Сейчас тебя бы ждали Райские сады, а не вечные мучения.              Хюррем опустилась на колени, уперевшись ладонями в ледяной мрамор, и горестно опустила голову.              — Я заслужила это. Забери души моих детей в Рай, а моя пускай горит в недрах преисподней… Я готова понести наказание за всё, что совершила.              Хатидже покрутила изумрудный перстень перед глазами и улыбнулась, как ювелир-оценщик в ломбардной лавке. Затем хитренький взгляд её устремился на ангела смерти.              — Это была очень увлекательная история, Азраиль, согласись. Порядок восстановлен, как ты и хотел, но вкуса победы на языке что-то не ощущается, не так ли? — Подленькая ухмылка исказила линию тонких губ. — А всё потому, что смертные — неисправимые грешники. Вот и вся их свобода выбора. Всегда они выберут путь порока, даже пред лицом вечных страданий, ибо такова их природа. Если думаешь, что нельзя купить их согрешение, то всего лишь надо поторговаться, поднять цену. Даже пообещай им искупление и всепрощение — они до последнего будут тянуть, лишь бы заглянуть за ширму, где исполнились их сокровенные желания. Да, Хюррем? — Она с нескрываемой насмешкой воззрилась на свою жертву и подбросила вверх её кольцо. — Ты хоть можешь себе представить, что ещё в первых циклах достаточно было всего лишь разочек трезво взглянуть на содеянное, пока последствия были не столь тяжки, и просто отречься от контракта? Но ты предпочитала видеть виноватых везде и всюду, вместо того чтобы взглянуть на себя в зеркало.              Не так страшен дьявол, как его малюют, вдруг подумалось скорбящему Ибрагиму. Смотреть на страдания Хюррем ему было тяжело. Но он понимал: смертные и впрямь не понимали элементарного — дьявол питается тем, в чём у людей никогда нет недостатка, — их эго. Все семь смертных грехов, от которых они скорее будут искать виноватых в своих несчастьях, чем попробуют своими собственными руками изменить свою жизнь. Но грехи эти сами по себе — всего лишь то, что смертных отличает от божественных существ, и сами они не приводят людей к падению. Проблемы начинаются тогда, когда они отрицают в себе эти грехи, когда скрываются от собственной тени — и именно тем и пользуется дьявол, манипулируя, обманывая, подталкивая к худшему из решений.              Вдруг Ибрагим посмотрел на Николаса и вспомнил его слова:              «Всевышний создал Геенну как пристанище для Агриэля. Преисподняя создана для него, а не для людей, но они сами выбирают идти туда. Добровольно. Если создание Всевышнего осознанно не выбирает жить по заповедям, любить себя и ближнего, стремиться к доброте и чистоте души своей, то он и не готов будет жить среди других праведников. Не сможет. Не захочет».              Теперь смысл этих слов наконец полностью сложился в его уме.              Выбирая зло снова и снова, человек сам кует меч, который затем казнит его. Не видя дурных последствий сразу, а вместо этого — быстрое получение желаемого, он именно так и становится сам кузнецом своего несчастья и низвержения в бездну.              И, видя всё это, Азраиль и другие ангелы были безутешны. Это разрушало их надежду на то, что смертные были достойными детьми своего Отца. И это же касалось и Агриэля, только методы он избирал другие.              Но Ибрагим был в корне не согласен с выводами, к которым они приходили.              — Обожди, дьявол, — вдруг вмешался Ибрагим. — Ты ещё со мной не закончил.              Мефистофель отвернулся от Хюррем с чрезмерно скучливым видом. Паргалы для него сейчас выглядел не забавнее колышущейся ветоши.              — Понимаю, тебе очень обидно, что уже целых две минуты о тебе не говорят, дорогуша, но придётся потерпеть.              Ибрагим достал из внутреннего кармана свиток и с той же грациозностью, как и Мефистофель до этого, развернул его и продемонстрировал дьяволу. Тот мазнул поверхностным взглядом по кровавым письменам и скептически вздёрнул бровь.              — Желание придумал? Хочешь стать владычицей морскою? Прямо сейчас?              — Почти. Матракчи! — Паргалы подозвал своего друга, и тот, с сомнением покосившись на дьявола, засеменил к паше. — Полагаю, тебе по должности подпевалы и слуги Лукавого полагается носить с собой кинжал с пером. Изволь-ка дать мне.              — Паша… — в голосе поэта зазвучала вина.              — Живо.              — Дай ему, что он хочет, — со вздохом отозвался дьявол и скрестил руки на груди, продолжив перебрасывать между пальцев кольцо Хюррем. Хатидже улыбнулась женщине. — Прости, дорогуша, тут твоему бывшему любовнику захотелось внимания к себе. Усладим же наш взор, прежде чем отправиться в Геенну?              Хюррем абсолютно равнодушным взглядом уставилась на визиря. Тот взял из рук Матракчи кинжал и проделал уже привычные вещи, полоснув по ещё свежей ране на левой руке. Затем окунул прямо в неё перо и принялся черкать своё пожелание на пропущенной строчке.              Закончив, он выбросил перо и сверкнул глазами на дьявола. Кивком указав Хатидже на даире, он пригласил её внутрь. Азраиль и Хюррем с Матракчи поневоле последовали за ними. Под аккомпанемент вопросительных взглядов Ибрагим, не сумев отказать себе в небольшой театральщине, величавой походкой прошествовал к огромному напольному канделябру, стоявшему около стола, накрытого к ифтару. Затем бестрепетно сжёг контракт, бросив затем его ошмётки в золотой таз под свечами. Туда же вслед отправились, к тлеющим остаткам пергамента, тюльпановая заколка и плетёный браслет.              — Исполняй моё желание, дьявол. — Его глаза сурово сверкнули. — Я отдал тебе всё ценное, что у меня осталось. Наш новый контракт закреплён.              Посеревшее лицо Мефистофеля было самым восхитительным зрелищем в его жизни. Плечи дьявола затряслись, челюсти задрожали, на белках полопались капилляры, а зрачки зажглись чудовищным гневом и нервно забегали по окружающему пространству. Хатидже схватилась за плечи Паргалы, беспощадно вонзившись острейшими когтями в плоть прямо через ткань кафтана, но боли Ибрагим не чувствовал. Она начала стремительно бледнеть, сползая по рукам мужа, не в силах сделать вздоха.              — Ты… И детей своих… — Вдруг измученное выражение на её лице переменилось, и губы скривились в торжествующей ухмылке. — Глупец… жалкий глупец. Благодарю.              Паргалы почувствовал, как вселенная его взорвалась мириадами всполохов, а затем схлопнулась в крошечную точку. Его охватила неодолимая сила; он ощутил необъяснимые изменения как духовно, так и физически. Того Ибрагима, который стоял посреди этих покоев ещё мгновение ранее, больше не существовало. Его внутренний облик был разрушен. Все органы чувств: зрение, осязание, обоняние, слух и вкус — всё это обострилось в один-единственный миг, будто разрослось в ширину и глубину, во всех возможных измерениях.              Он везде и нигде. На земле ему подчинено всё. Нет ни преград, ни препятствий, ни секретов. В долю секунды ему стало ведомо прошлое, настоящее и будущее. Для него нет законов времени и пространства, он видит сквозь стены, судьбы, души. Возжелает — сдвинутся горы, перевернутся небо и земля, осушатся реки и океаны. Только лишь подумает — и тысячи женщин упадут к его ногам. Махнёт рукой — и возведёт себе дворец, построенный из чистого золота, а трон его будет возвышаться над смертными, слепя их блеском алмазным.              Взор его острее орлиного и ярче самого солнца, голос его громче грома, ибо он теперь носит имя Светозарный. Касания его шпарят жгучей, чем лавы преисподней, а слух может уловить шепотки на другом конце земной тверди.              Прошёл лишь короткий миг, но для Паргалы Ибрагима это ощутилось, словно пронесшиеся перед глазами тысячи лет опыта. И тут же все эти новые знания, чувства и силы стали столь же естественны, как дыхание, будто бы он родился с ними и не представлял себе жизни иной.              Он без труда убрал от себя руки Хатидже, которыми она пыталась отчаянно удержаться за него, как если бы под её спиной был не ковёр, а разверзнувшаяся преисподняя. Тело её ослабло, остыло, и она уставилась умирающим взглядом на супруга, который выпрямился, хрустнул позвонками и взмахнул рукой. Тотчас все свечи, потухшие от сквозняка, охватило пламенем, и комнату залило светом. Хюррем захлебнулась вздохом, когда увидела, как заиграли тени в даире султана, облепляя Паргалы и облизывая его благородный стан. За спиной его взметнулись чёрно-белые крылья, вид которых на мгновение ослепил её, но она не смогла отвернуться.              Всепроникающий взгляд чёрных глаз нового Светозарного опустился на ладонь Хатидже, где лежало изумрудное кольцо. Ибрагим взял его в руки и посмотрел на Хюррем. Сердце её испуганно замерло. Она никогда не боялась его так, как сейчас.              Дьявол улыбнулся краешком губ и, сжав кольцо в ладони, направился к столу. Сев на подушку, он указал ладонью на место напротив себя.              — Теперь ты сядешь со мной за один стол?              Его голос изменился. Холодный, словно корочка льда, он забрался ей под кожу и заставил кровь в жилах застынуть. Ноги сами понесли её к круглому столику и подогнулись, чтобы позволить ей сесть. Хюррем уставилась на лицо Ибрагима, чувствуя сотрясающий внутри ужас.              Он посмотрел на своё блюдо и взмахом ладони изменил его. Теперь на дорогой тарелке лежало полусырое мясо, а рядом — нож и вилка из чистого золота. Теперь он мог себе их позволить. Теперь он мог позволить себе всё.              — Настало время расплаты, — повторил он слова дьявола и, вколов зубья вилки в кусок, обрушил лезвие на мясо, принявшись его кромсать.              В эту же секунду из рук Матракчи всё посыпалось, и он рухнул на колени перед столом Ибрагима, держась за горло. Разрезав отбивную медленно, с удовольствием, измазывая нож в крови, дьявол наколол кусочек и отправил себе в рот. Едва зубы впились и разорвали мясо, Матракчи издал громкий вздох, сердце его похолодело и остановилось, а сам он рухнул навзничь на пол.              — Служба твоя закончена, Матракчи. У тебя был выбор, и ты выбрал неправильно.              Затем Ибрагим покосился на Хатидже, чья грудь всё ещё медленно, рвано поднималась, и скривился. Нож полоснул по кровоточащему мясу снова, затем ещё несколько раз, безжалостно рассекая волокна, будто обрывая нити жизни, и диафрагма его несчастной супруги содрогнулась в конвульсиях. Когда ещё один кусок мяса был дьяволом проглочен, она закрыла глаза и испустила скорбный предсмертный вздох.              Ибрагим откинул голову и, прикрыв веки, блаженно прожевал кусок мяса, чувствуя ещё больший прилив сил. Сейчас, по ощущениям, он мог положить всю эту бренную землю на свою ладонь и растолочь её в порошок.              — Не томи, паша, — тихо сказала Хюррем и горько опустила ресницы. — Отправь меня вслед за ними. Я хочу, чтобы всё это уже наконец закончилось. Я хочу покоя.              Ибрагим прожевал до конца мясо и вытер пальцы об салфетку. Взгляд его медленно очертил форму её лица, линии губ, скул, затем остановились на глазах. Сейчас он отчётливо, лучше, чем когда-либо доселе, видел, сколь прекрасно не только её тело, но и её душа. Он сжимал ту в своей ладони и чувствовал её тепло. Должно быть, на вкус эта душа была слаще, чем всё, чем мог полакомиться Мефистофель.              — Даже став дьяволом, — начал он, пригубив кубок с щербетом, который моментально превратился в вино от одного его глотка, — могу сказать, что ты всё ещё самая красивая женщина, Хюррем Султан.              — Довольно потешаться. Давай покончим с этим. У тебя ещё будет возможность вдоволь поизмываться надо мной в котлах своего нового растреклятого царства. Хоть где-то ты наконец почувствуешь себя царьком, Ибрагим.              В ответ он мягко посмеялся. Паргалы подбросил кольцо Хюррем в воздухе и, поймав его, принялся разглядывать. Затем он скосил взгляд на своего брата, который безучастно наблюдал за его действиями. Больше им не нужно было сотрясать воздух, чтобы понять смысл происходящего.              Он потянулся к руке Хюррем, и она, наморщив нос от брезгливости, всё же позволила дьяволу взять её в свою. Вдруг он развернул её ладонь тыльной стороной кверху, заставив выпрямить пальцы, и грудь её охватило невероятное, совершенно непостижимое чувство облегчения и счастья, когда он надел на её безымянный палец отнятое кольцо. Паргалы переплёл их пальцы и сжал, пропуская по её коже мириады крошечных молний. Ей снова стало легче дышать. Чёрные дьяволовы глаза встретились с её, и Хюррем приоткрыла рот, увидев в их глубине чувства, которые божественному существу больше не нужно было скрывать.              Две секунды, в течение которых он заглядывал ей прямо во вновь обретённую душу, показались ей вечностью. Но ей не хотелось отводить глаз. Она всё поняла. Поняла, что он задумал с самого начала. Поняла, как сильно ошибалась. И поняла, как сильно он сейчас ценил её выбор. Как вознаграждал за него.              Тут пальцы его ослабли, он обхватил напоследок её ладонь, наслаждаясь последними ощущениями от тепла её тела.              — Скажи то, что нужно.              Она тотчас поняла, о чём он говорил.              — Я… Отрекаюсь. Отрекаюсь. Отрекаюсь, — прошептала Хюррем и сглотнула, проглотив навернувшиеся слёзы, когда увидела в его смягчившихся чертах смесь горечи и принятия — последних человеческих чувств, которые готовился навсегда отпустить дьявол.              Он сжал её ладонь напоследок, на мгновение привлёк к себе, но затем сразу же слегка оттолкнул, показывая ей уходить, пока у неё ещё была такая возможность.              — Я отпускаю тебя.              Хюррем поднялась с подушки и, поколебавшись лишь на мгновение, направилась к Азраилю. Тот протянул ей руку, и она приняла её. Ангел смерти заключил её в мягкие объятия, где спустя недолгое время смерть наконец настигла эту исстрадавшуюся женщину, принеся ей долгожданный покой. Азраиль положил тело Хюррем Султан на постель и затем повернулся к Агриэлю. Тот уже не восседал за столом, а осматривал ночной Стамбул на балконе с кубком вина в руках. Маляк аль-Маут поравнялся с божественным родичем и тоже устремил свой взгляд вдаль. Чёрно-белые и абсолютно белоснежные крылья близнецов в игре лунного света и земных теней как будто смешивались.              И всё же даже самый подлый и жалкий смертный, погрязший во грехах, сумел отказаться от всего, даже от своей собственной жизни, ради любви.       — Мефистофель отдаёт душу, — ангел смерти с недоверчивым прищуром попробовал эти поэтичные слова на языке. — Отец будет рад это слышать. Что ты наконец принял в себе крупицу его любви.              — Отца нет, Азраиль. Давным-давно, — сказал Мефистофель и возвёл угрюмый взгляд к небу. — Я последним из нас видел божий трон, и он был пуст.       

КОНЕЦ