Нотнерт

Английский городок Ноттингем был основан на холмах, именно такое месторасположение города позволяло в своё время контролировать стратегическую переправу через реку Трент. Это был удивительный город, не похожий ни на один другой, со своей уникальной историей и атмосферой. Однако к 20 веку его облик потерпел значительные изменения — главную площадь теперь в плотное кольцо брали перемежающие промышленные и жилые кварталы, появились блочные высотки, торговые центры и кольцевая дорога. Город перепланировали, и он стал как две капли воды похож на любой другой торговый центр Англии, утратив свой неповторимый шарм. Эмилия Локсли любила Ноттингем, но тяжелая беременность делала девушку излишне восприимчивой к городскому шуму, и её муж принял, как ему казалось, единственное верное решение для защиты душевного спокойствия жены и первенца — купить небольшой домик в деревне Иствуд в окрестностях Ноттингема. Семейство Локсли на первый взгляд ничем не отличалось от любого другого, живущего неподалеку. Джейкоб — именитый хирург, Эмилия — его перспективный интерн. Их свадьба не стала сюрпризом ни для кого. Хотя не обошлось без неприятных сплетен. Но, связанные крепким чувством и сплоченные общими целями, молодые люди не обращали внимания на порицания общества и недовольные шепотки за спинами о большой разнице в возрасте и загубленной карьере Эмилии. Кому какое дело? Главное, они счастливы. Джейкоб всегда и во всём поддерживал супругу и даже не допускал мысли о том, чтобы «посадить её на поводок» — Эмилия вернется в медицину, как только будет готова, и он обязательно ей в этом поможет. Робин Локсли родился и рос, имея перед глазами яркий пример красивой истории любви, в которой женщина была центром вселенной мужчины, а мужчина — надежной опорой и самой лучшей поддержкой. В их семье не было главного, даже с маленьким Робином общались на равных. Мальчик был облюблен со всех сторон — бабушки и дедушки постоянно баловали единственного внука, а мать и отец души не чаяли в собственном чаде. Но Робин не рос избалованным ребенком, наоборот, с раннего возраста ему был присущ какой-то необъяснимый детский альтруизм — у него никогда не было чего-то «своего», все свои игрушки он без труда отдавал тем, «кому они нужнее», сладостями делился с друзьями и однокашниками, а когда ему исполнилось десять, мальчик попросился волонтером в больницу к отцу — помогать ухаживать за пациентами. Именно там он познакомился с парнишкой по имени Джонни. Он был пациентом Джейкоба, которому недавно провели краниотомию — сложную операцию на головном мозге. Поначалу Робин списывал все странности поведения нового друга на последствия операции, пока отец не решился поговорить с сыном о том, что человеческий разум — очень сложная налаженная система, но даже она иногда даёт сбои и хирургическое вмешательство здесь было не при чем. Джонни был первым человеком с ДРИ, которого увидел Робин. Его вторую личность звали Лэни и он был тем еще хулиганом и постоянно влипал в неприятности. Родителей беспокоила их дружба, но пока мальчик не встревал в плохие истории, они закрывали глаза на сомнительную компанию в надежде на благоразумность не по годам взрослого сына и кратковременность возникшей привязанности. Однажды Робин пришел домой злой, как чёрт, и, ничего не объяснив матери, скрылся в своей комнате, громко хлопнув дверью. Эмилия, выждав некоторое время, постучалась к нему в комнату и, услышав разрешение, проскользнула внутрь. — Милый, у тебя что-то стряслось? — Пустяки, — бросил через плечо мальчик, — день дурацкий. — Разве ты не должен помогать в больнице? — Меня выгнали. Я не знаю, можно ли мне будет туда вернуться. У Эмилии пропал дар речи, она осторожно опустилась на край кровати сына и с немым вопросом в леденисто-голубых глазах, заглянула ему прямо в душу. Мальчик не любил, когда она так делала, ему казалось, что мать видит его насквозь. — Что случилось? — Лэни… — Робин скривился и, взъерошив светлые волосы, махнул рукой и вновь повернулся к учебнику. Эмилия вздохнула и подошла к сыну, мягко сжимая его плечи и поворачивая к себе лицом. — Нет, мистер Локсли, не смей менять мать на книгу и поговори со мной! — мама нежно улыбнулась и пригладила рукой поднятый парнишкой русый вихрь. На некоторое время в комнате повисло молчание, мальчик покусывал губу, размышляя о том, как рассказать матери о произошедшем, а Эмилия с нежностью рассматривала сына, который с каждым годом становился всё больше похожим на отца. От неё мальчику достались только пронзительные голубые глаза. — Он меня подставил. В больнице считают, что я вор, — мальчик вздохнул и поднял на мать глаза, в глубине голубых озёр отразилась твёрдая решимость, — но мне все равно, пусть думают, что хотят, главное, что я этого не делал. — Это довольно взрослый подход к сложной ситуации, молодой человек, — мама улыбалась, хотя во взгляде проскользнуло беспокойство, — но это же не первый раз, когда Лэни обходится с тобой несправедливо. — Да, но Джонни классный, я не хочу терять друга из-за его… особенностей. — Робин, к сожалению, в жизни иногда случаются моменты, когда людям приходится идти вразрез со своими желаниями. Ты очень мужественно справляешься с ситуацией Джонни, я безумно горжусь тобой и скажу по секрету, что немногие взрослые люди на твоём месте поступили бы так же. Но поступки Лэни тебя сильно огорчают и это все повторяется с завидной периодичностью, Джонни с тобой всё реже и реже. Папа хочет помочь мальчику и совсем скоро его переведут в другую больницу, где постараются помочь. Мне давно нужно было сказать тебе это, но не хотелось тебя огорчать. К сожалению, совсем скоро вы не сможете больше видеться. Робин внимательно слушал маму. Новость о том, что Джонни скоро уедет, почему-то не вызвала ожидаемой реакции. Мальчик принял это не так болезненно, как думали его родители, хотя несколько месяцев к ряду немного хандрил. Проблема с воровством решилась легко, но мальчик отказался вернуться в больницу. А затем в дом по соседству переехала новая семья, в которой жила девочка по имени Мэрион. Они стали много времени проводить вместе. Девчушка удивительным образом меняла мальчика, с ней он становился смелее, храбрее и даже в каком-то роде свободнее. Детская привязанность выросла в нежное подростковое чувство, родители с умилением наблюдали как их мальчик превращается в молодого юношу со своим уникальным взглядом на мир, непоколебимым чувством справедливости и не попираемыми целями на жизнь. Мэрион для Робина была чем-то сродни маяка: всё, что он делал было для неё и ради неё. В четырнадцать лет у девушки выявили биполярное расстройство, и Робин твёрдо заявил отцу, что свяжет жизнь с психиатрией, наплевав на семейные традиции. Ни на какие уговоры он не вёлся, ни один здравый аргумент не воспринимал и, едва закончив школу, покинул родительский дом вместе с молодой супругой, получил хорошее образование и устроился работать в клинику, в которой, при необходимости, в период острых стадий несколько месяцев проводила его жена. Жизнь Робина напоминала ему сказку, у него было все, что только можно было пожелать: он занимался любимым делом, у него была любящая жена и целая очередь желающих к нему в интернатуру. Он сделал себе имя, и даже перещеголял в этом отца — Робина Локсли знали далеко за пределами Великобритании. Несколько лет они с Мэрион провели в Лозанне, пока Робин проходил стажировку в лучшей в мире клинике и работал над своим исследованием, которое должно было перевернуть мир психиатрии, приоткрыть завесу профессиональный тайн и помочь людям адекватно воспринимать других, столкнувшихся с ментальными расстройствами. Только вот всякой сказке рано или поздно приходит конец. Они с Мэрион вернулись в Иствуд. Робин получил хорошую должность в клинике и приглашение вести ряд лекций по патопсихологии в Ноттингемском университете. Мэрион получила степень магистра по сравнительному религиоведению и работала над книгой, которая, по нескромному мнению Робина, должна была стать бестселлером. Зимой Робина Локсли ожидал привет из прошлого — в госпиталь «Принцесса Грейс», в котором он трудился последние 2 года, попал Лэни. Локсли даже не сразу узнал его, настолько хреново он выглядел. Видимо, в детстве чуда не произошло, врачи не только не интегрировали его личности, но и усугубили болезнь неправильными назначениями и нетрадиционными методами лечения. Его психика была в настолько плачевном состоянии, что положительных прогнозов ждать не приходилось. Состояние было критическим, видение реальности для Лэни было исключительно субъективным — он воспринимал людей рядом не иначе, как враждебно — все и каждый был для него угрозой. Пациент вёл себя крайне агрессивно и не единожды становился жителем изоляторов, которые уже долгое время никто не использовал по назначению. Робин лично взялся его лечить и, казалось бы, добился существенного прогресса — Лэни перевели в обычную палату и Локсли впервые вздохнул с облегчением — он находится на своём месте. Если он помог Лэни, значит, способен помочь и многим другим. В один из мягких летних деньков, Мэрион заглянула к нему в кабинет, сжимая в руках два стаканчика с его любимым кофе. Кабинет тут же заполнил аромат миндаля и духов Мэрион, лёгкий ветерок приподнимал занавески и, прокрадываясь в кабинет, дарил приятную прохладу. — Проходила мимо, решила, что ты, как всегда, пропустил обед. Принесла твой любимый кофе и панкейки, — Мэрион, улыбаясь сложила ему на стол его обед, — ты как? Робин отодвинул в сторону истории болезни и поманил к себе супругу. Девушка с лукавой улыбкой села на стол перед ним и обвила его шею тонкими ручками. — Теперь хорошо, — Робин усмехнулся, запечатляя на губах любимой долгий, лишенный всякой невинности поцелуй. Мэрион тут же распахнула губы, и, слегка поёрзав, удобнее устроилась на столе. — Если ты меня еще раз так же поцелуешь, вся больница услышит, как сильно я тебя люблю, — она, нежно улыбнувшись, провела изящными пальчиками по его плечам. — Как будто это когда-то нас останавливало, — Робин двинул рукой вверх, поднимая ее юбку и крепко сжимая в руках её бедро. Мэрион зарделась и спрятала лицо за волосами, по коже тут же побежали мурашки. Они были женаты уже 10 лет, но её тело всё еще воспринимало каждое его прикосновение с восторгом. Робин видел это и ему это безумно нравилось. — Я была у врача, — еле тихий шепот звучит очень близко к его уху, вызывая мурашки по шее. Робин на миг замер и, чуть отодвинувшись, двумя пальцами приподнял ее подбородок вверх: — И что сказал врач? — Готовить пеленки с распашонками. — На ее лице растянулась широкая улыбка довольного чеширского кота. — Боже, Мэрион, это чудесно! — Робин крепко сжал в объятиях жену, зарываясь носом в ее волосы и вдыхая её запах, — ну привет, малыш. — Рука врача опустилась на еще плоский живот, аккуратно поглаживая через ткань зону немного выше пупка. Мэрион тихонько хихикнула, накрывая его руку своей. — Доктор Локсли…ой, — медсестра остановилась в дверях и неловко переступила с ноги на ногу. Бледные щеки залил ярко-розовый румянец. «Хоть бы дверь закрыли…как дети, ей-богу» — пронеслось в голове, прежде, чем она извинилась за вторжение: — Прошу прощения. Доктор Блейз хочет переговорить с Вами о реструктуризации клиники по Вашему плану, который утвердили в конце прошлого квартала. К сожалению, у него только сейчас есть минутка, затем он уезжает на консилиум по проблемным полям психиатрии. Тот самый, от которого Вы отказались. Робин вздохнул и снял жену со стола. — Спасибо, Лесли, сейчас буду. Мэрион, улыбнувшись, заправила тёмные волосы за ухо и схватила один из стаканчиков с кофе: — Проведете до выхода, доктор Локсли? — Всенепременно, миссис Локсли, — Робин усмехнулся, оставляя на виске жены нежный поцелуй и мягко подтолкнул её к выходу, который находился прямо напротив кабинета доктора Локсли — его отделял лишь длиннющий светлый коридор. — Нужно будет многое купить для малыша… — Мэрион весело рассуждала вслух, — я хочу всё новое, поэтому можешь передать своим родителям, что ни твои старые ползунки, ни вещи сестрёнки Кэти мы не примем. — Зря ты так, у меня были чудесные ползунки. Коридор заполнил смех Мэрион, похожий на звучание сотни колокольчиков. Она повернулась к нему лицом и мягко провела ладошкой по щеке: — Ты будешь потрясающим папой. — Очень сильно постараюсь оправдать ваши ожидания, миссис Локсли, — Робин вздёрнул бровь, целуя ее ладошку. Мэрион усмехнулась и сделала пару шагов спиной к двери. Робин был так счастлив, что не видел никого, кроме жены. Она, будто солнце, светилась и заполняла всё пространство. А потом резко замерла, схватившись за горло. Багровая кровь осталась на её пальцах, а под ними зияла ровная, словно под линейку выведенная полоска того же цвета, из которой тёмным водопадом стекала на грудь кровь, покрывая светлый летний сарафан отвратительными бесформенными пятнами. Глаза девушки расширились от ужаса и боли, Мэрион успела сделать лишь пару шагов навстречу мужу, прежде, чем он поймал её, когда подкосились ноги и она бесформенной грудой упала на пол. Стаканчик с кофе выпал из ее пальцев, оставляя на светлом ламинате коричневые лужицы, смешавшиеся с алыми пятнами. Коридор заполнился запахом миндаля, перебившим железный призвук крови. Над Мэрион стоял Лэни, сжимая в руках окровавленный нож. Стены коридора отзывались его безудержным смехом. Так мир Робина разрушился в один миг, унося с собой всё, что было ему дорого. Похороны были громкими, проводить жену доктора Локсли собрался чуть ли не весь городок, а Робину хотелось лишь покоя. Не видеть бесчисленное количество лиц, искаженных жалостью. Не слышать бесполезные слова поддержки. Не ощущать на себе сочувствующие взгляды. Ему не верилось, что Мэрион больше нет в его жизни. Он отказывался идти домой, где его больше никто не ждал. Три дня и три ночи он провёл у могилы супруги, пока отец силой не заставил его вернуться в родительский дом. Локсли закрылся, стал нелюдимым и впал в беспросветную депрессию. Решение бросить работу пришло к нему сразу, а следом за ним — клятва самому себе, что он больше никогда ни минуты не посвятит психиатрии. Их с Мэрион дом родители продали незадолго после похорон — сын наотрез отказался вернуться туда, где каждая комната напоминала ему о потере. На вырученные от покупки деньги, Локсли уехал куда глаза глядят. Целый год он провёл в затворничестве, изредка отвечая на телефонные звонки родителей. Когда боль перестала быть невыносимой, он сделал всё, чтобы её вернуть — бесконечная череда женщин на одну ночь, тонны алкоголя и дебоширство в миллионы раз усиливали его чувство вины и позволяли жить с уже облюбленным чувством ненависти к самому себе. В один из особо темных дней, к Робину приехала Эмилия. Сын долго не открывал ей дверь. Напуганная до смерти мать, ведомая каким-то шестым чувством, нашла спрятанный под ковриком ключ и вломилась в обиталище Робина в самый разгар его новой терапии. Увиденное настолько шокировало её, что первую минуту она просто не могла заставить себя сдвинуться с места. Робин абсолютно голый лежал на груди женщины, лицо которой было скрыто за таким слоем макияжа, что отмыть его можно было разве что с мочалкой. Девица целовала его губы, хотя со стороны казалось, что она вот-вот съест его лицо. Немного поодаль лежала другая женщина, одетая лишь в подранные чулки, она крепко держала Робина за руку и его пальцы с чмокающим звуком исчезали где-то между её бедер. Третья склонилась над телом Робина и выполняла своим ртом весьма недвусмысленные движения. Эмилию переполнила злость, она с силой стукнула дверью, заставив проституток подпрыгнуть от неожиданности. Робин разлепил веки и затуманенным взором уставился на мать. — Пошли вон, живо! — женщина вытянула руку и указала пальцем на выход. Девушки озадаченно посмотрели на Робина, тот извлек из-под дивана кошелек и швырнул им несколько купюр. — Этого более, чем достаточно. Быстро натянув на себя одежду, трио выскользнуло за дверь. Робин взглянул на мать и поморщился. — На твоем лице так явно написано отвращение, но не обессудь, я не стану извиняться, — мужчина натянул штаны и упал в кресло. — Что ты творишь, Робин? Локсли лениво потянулся до недопитой бутылки и сделал хороший глоток скотча. — Живу дальше. Вы же этого хотели? Эмилия Локсли была доброй, мягкой женщиной, которая привыкла решать возникнувшие конфликты дипломатическим путем. Оттого удивление Робина от полученной взбучки было непередаваемым. Цепкими пальцами Эмилия схватила сына за шею и вытолкнула из кресла. Робин, пошатнувшись, врезался в комод, с которого тут же на пол посыпалось всё содержимое. — Ты с ума сошла? Женщина молча подошла к нему, не отрывая от него голубых глаз, полных тихой ярости, Робин попятился и врезался в дверной проём. — Ты что творишь? — тихое шипение вырвалось из её плотно сжатых в одну линию губ, — совсем спятил?! — одним резким движением мать ухватила сына за предплечье, больно впечатав в него ногти. Боль немного отрезвила Робина, но абсолютно не утихомирила Эмилию. Сбив по пути сыном всё: книжные полки, вешалки и тумбочки, она швырнула Робина в ванную и, включив холодный душ, направила шлангу прямо ему в лицо. — Я покажу тебе, Локсли, что такое жить дальше! Мой сын не будет влачить своё жалкое существование в компании блядей и алкоголя! В этот же день Робин поступил на реабилитацию. Ему диагностировали тяжелую форму депрессии и сильную алкогольную зависимость. Лечение проходило тяжело, незатуманенный алкоголем разум в разы острее переживал все эмоциональные скачки, тело сковывали судороги, координация была не к черту и в добавок ко всему прочему — бессонница, которая не давала воспаленному мозгу хотя бы минутки отдыха. В конечном итоге, после курса лечения Робину удалось, если не воспрянуть из пепла, то хотя бы начать работать в этом направлении. Он вновь стал похож на человека и вернулся к преподаванию. Спустя 5 лет, к нему приехал давний друг — однокашник Мэрион. Он предложил Робину немыслимое — вернуться к практике. — Ты в своём уме? — Робин приподнял бровь и немигающим взглядом уставился на приятеля. — Я понимаю, просьба граничит с безумием… — Именно, Колтер. — Ситуация такая, что нам просто больше не к кому обратиться. — В чем проблема завербовать любого другого психиатра? Я лично могу поделиться контактами. — Нам не нужен любой другой, нам нужен ты. — Какого черта? — Имя, Робин. У тебя есть имя в этой сфере. Никто не станет задавать лишних вопросов, почему ты вдруг объявился на другом континенте. Робин, это не рядовое дело. Пропала графиня Уэльская. Если мы правы, и она действительно там, вероятнее всего ей нужна будет помощь и как можно скорее. Я не знаю никого лучше тебя. — Оставь свои попытки манипулирования для других, Дэниел, на меня они не действуют. — Я не пытаюсь манипулировать тобой, Локсли. Я прошу о помощи. — Я не стану возвращаться к практике, Колтер. Не после всего, что произошло. Тебе не понять. На некоторое время затянулось некомфортное молчание. В воздухе буквально ощущалось напряжение. Дэниел закурил сигарету и впился взглядом куда-то вдаль. — Я понимаю, Робин. — Очень сомневаюсь. У тебя когда-нибудь убивали жену и ребенка на твоих глазах? Дэниел задумчиво посмотрел на друга и покачал головой: — Я не умаляю твоей боли, Локсли. Но ты настолько в ней погряз, что не видишь ничего дальше собственного носа. — Что ты хочешь этим сказать? — Робин сжал зубы, стараясь из всех сил держать себя в руках. — Не только ты, если согласишься, окунешься в свой персональный ад. Мне тоже придется вернуться в Нью-Джерси, хотя я клялся, что ноги моей там больше не будет. — Полагаю, сейчас меня ждет душещипательная история. — Хмыкнул Робин, откидываясь на лавку. — Ты зря иронизируешь, Робин. На моих глазах никого не убивали, но я, как и ты, потерял любимую женщину в резне в чёртовом Морисвилле! — Колтер выбросил сигарету и повернулся к другу, — прекрати себя жалеть. Тебе это не к лицу. — Дэнил окинул Робина взглядом и поморщился, — будь Мэрион сейчас жива, она бы на тебя даже не взглянула. Робину будто дали под дых. Дэниел ушел даже не догадываясь, что своими словами помог Робину, наконец, найти смысл что-то поменять в своей жизни и жить дальше. Потому что Мэрион бы искренне этого хотела. Так Робин попал в «Нотнерт». Келли Уэст действительно была одной из пациенток, Коттон сам отдал её историю Локсли. Только вот одно «но» — девушка была абсолютно не в себе и снимала одежду перед каждым вошедшем в палату мужчиной. Она не помнила ни себя, ни своего прошлого и была твердо убеждена, что она американка. Дэниел был связным Робина, он настаивал на том, чтобы Локсли начал лечение в стенах диспансера. Лечение затянулось, Робин, чтобы избежать каких-либо подозрений, взял еще несколько историй, якобы для исследования, хотя по факту, ни одна из них не годилась для его работы. Постепенно и незаметно для самого себя, Робин вновь втянулся в ритм жизни психиатра и работа под прикрытием перестала быть просто таковой. Ему искренне хотелось помочь людям, на которых главврач плевал с высокой горки. А затем в одно из многочисленных дежурств, обеспокоенная Элла сообщила Робину, что у одной из пациенток изолятора приступ. Эту пациентку звали Реджина Миллс. И она стала для Робина новым смыслом жизни, хотя понял он это далеко не сразу. Я подняла глаза на Эмму, когда она вдруг резко замолчала, и с немым вопросом посмотрела на неё. Свон поморщилась и поднялась с кресла, плеснув себе в стакан изрядную порцию виски. – Полагаю, ты не дашь мне опустить некоторые моменты? – Касаемо отношений Робина и Реджины? Пардон, но эта ключевая часть сюжета. Эмма возвела глаза к потолку и пригубила из стакана. – Какими были их отношения? – Странными. – Эмма фыркнула. – Честно признаться, Эмма, меня немного озадачивает твоя реакция… Вы же с Робином вроде дружили? – Наша дружба не мешает мне считать их историю странной. Как минимум потому, что влюбляться в пациентку – далеко не по-Локслиевски. Он всегда был правильным, когда дело касалось работы – все бумажки заполнял так, как требовалось правилами; все процедуры выполнял согласно протоколу. Оттого его влюбленность в пациентку не укладывалась у меня в голове. Она была неправильной. Он не раздел между собой две её личности, он любил её цельной. Но Реджина не была цельной. Ей помощь нужна была, а не его любовь. – Это она так сказала или это ты так решила? – не получив ответа на свой вопрос, я не задумываясь продолжила, – А ты… когда ты поняла, что любишь её? Не тогда ли, когда играла роль психиатра в той же лечебнице? Это, по-твоему, правильно? Эмма некоторое время молча рассматривала меня. – Тебе мешают эмоции, Эмма, я понимаю. Но постарайся запихнуть их поглубже и попробуй рассказать о том, как было, сохраняя объективность. Ты даже не представляешь, как тебе полегчает впоследствии! У тебя сейчас эмоциональная бомба внутри, которая контачит каждый раз, когда ты вспоминаешь о том, что твоя женщина любила другого человека. Но это было и это не изменить тем, что ты просто попытаешься об этом забыть. Эмма усмехнулась, отбирая у меня стакан: – Забыть… Это достаточно сложно сделать, учитывая тот факт, что я словно живу в вечном любовном треугольнике. Её чувства к Локсли за эти годы никуда не делись, будь у Реджины возможность вернуться к нему – она бы, не раздумывая, это сделала. – Полагаю, этой возможности нет? Почему, Эмма? Блондинка вздохнула и, осушив бокал, шлёпнулась обратно в кресло: – Хочешь правду? Тогда слушай. Только включи диктофон, я не найду в себе силы говорить об этом еще раз. Я потянулась к диктофону и нажала на кнопку записи. Но буквально на полуслове Эмму перебил неожиданный стук в дверь. Я приподняла бровь и поднялась с кровати, направившись ко входу в комнату. – Надеюсь это не Реджина и я не поплачусь за то, что достала тебя из её постели в день помолвки, – усмехнулась я, поглядывая на Эмму из-за плеча. – Если бы Реджина знала о том, что в моём отсутствии виновата ты, боюсь, ты бы уже была мертва, – улыбнулась Эмма, салютуя мне виски. Я потянула на себя дверь и в недоумении уставилась на хозяйку гостиницы. – Белль, прошу прощения за вторжение, но здесь… Вам просили передать и сказали, что это срочно… Я опустила глаза на протянутое ко мне нечто и тут же ощутила, как резко пересохло во рту. – Кто просил мне это передать? Женщина пожала плечами: – Обычный курьер. Он, видимо, новенький, постеснялся подниматься к Вам наверх. Там что-то плохое? – обеспокоенно добавила она. Я одним резким движением вскрыла белый конверт и из него выпала зеленая обложка. Сомнений не было, именно из этой книжицы вырывали для меня драгоценные странички и, судя по тому, что в ней торчали всего два листа, новых писем от анонима ждать больше не приходилось. – Нет-нет, это материалы по работе. Спасибо огромное! – Всегда рада, – женщина тепло улыбнулась мне, – обращайтесь, если что-то понадобится. Я проронила «спасибо» и она двинулась в сторону выхода. Заперев дверь, я вернулась на своё место, гипнотизируя обложку. Когда я, наконец, подняла глаза, тут же заметила, что Эмма книжицу узнала. – Знакомая вещь? – Локсли любил эти блокноты. Спустил на них целое состояние. Говорил, бумага у них какая-то особенная. У него таких было два: в одном он делал личные записи, в другой записывал наблюдения за пациентами. Ещё один отдал мисс Уэст, чтоб после гипнотерапии она записывала картинки и ощущения, которые приходили к ней во снах. По сути, тот блокнот и помог ему реабилитировать её состояние. Ещё один он подарил Оливии Белл. Его попросила Реджина. – Реджина? – Да, она привязалась к девочке, пока жила вне изолятора. Они часто гуляли вместе в зоне рекреации, усаживались на лавку и Реджина несколько часов к ряду читала Оливии книги. Ливи любила её голос. – Да, у мадам мэр действительно очень красивый тембр. – Ливи становилось хуже с каждым днём, появлялись провалы в памяти и какие-то бредовые мысли. Реджина попросила Робина её осмотреть, но он не мог, поскольку Ливи не была его пациентом. Он отдал Реджине блокнот и рассказал, что Ливи следует записывать всё, что творится в её голове. Незадолго после Джина вновь оказалась в изоляторе, ну а остальную часть историю мисс Белл ты уже знаешь. Я кивнула, открывая блокнот и пробегаясь взглядом по строчкам, написанным уже знакомым мне почерком Робина. – Там что-то важное? – Эмма привстала, пытаясь заглянуть в книжицу. – Не знаю, мне нужно прочитать материалы. Эмма, мы не могли бы встретиться с тобой позже? Мне нужно это изучить. Эмма кивнула и, взглянув на наручные часы, поднялась с кресла. – Завтра у меня выходной. Рони не поймёт, если я пропаду на целый день. – Напиши мне, когда тебе будет удобно. Свон кивнула и, отсалютовав мне на прощание, поспешила домой. Я вздохнула, усаживаясь поудобнее и думая о том, что всё складывается как нельзя удачно – когда ко мне вернутся эмоции, меня не будет мучить совесть за отнятую помолвку. Спасибо анониму.