Новый план

***

      Самаэль совершенно точно знал, что сделал это не из жалости. Не потому что в нём неожиданно взыграла робингудовская жажда справедливости или там, свойственная революционерам, ненависть к действующей власти. И, конечно, он не испытывал в отношении неудачливого воришки — этого сопляка — никаких сентиментальных переживаний. Скорее уж, свою роль сыграл старый преподавательский инстинкт, гласящий, что дети не должны быть закованы в кандалы. А, может, ему просто захотелось подурачиться и покрасоваться перед публикой, кто знает.       Забавно наблюдать за тем, что теперь о нём думает Бабет. Прожжённый разбойник, безжалостный убийца сентиментален, как почти все жестокие люди, и полагает теперь, что его новый товарищ — филантроп, идеалист и народный мститель, который ушёл в бродяги, чтобы удобнее было бороться за благополучие всяких обездоленных и угнетённых. Ну или из солидарности с этими самыми угнетёнными. Самаэль решил, что не станет переубеждать Бабета. В конце концов, страдает от иллюзий в первую очередь тот, кто поддаётся их влиянию и позволяет себя обманывать. Хотя, почему «позволяет»? Бабет вполне успешно дурачит себя без всяких посторонних усилий. Справедливости ради стоит отметить, что люди чаще всего поступают именно так, и король диньских нищих в этом отношении совсем не исключение. Несмотря на увлечённость благородными мотивами, Бабет не утруждает себя применением робингудовских принципов на практике, вспарывая глотки и кошельки без оглядки на положение в обществе. Тоже очень свойственное человекам явление — болтать и мечтать об эстетичном, а делать в точности наоборот. Тем не менее, он очень удивился, узрев Самаэля за аналогичным действием во время первого же набега, случившегося в ночь после освобождения малыша Жарве и последовавшего за этим триумфального выступления.       Анатомически точным, выверенным движением демон всадил нож в глаз подростка, который собирался известить домочадцев о проникновении в их жилище, завопив для этого во всю глотку. Самаэль знал, что поступил правильно. Целиться в глаз намного разумнее, чем, к примеру, в сердце — нож прошил стекловидное тело насквозь, вонзился в мозг. Парень упал, как подкошенный, крик застрял в его горле. Всё прошло, как по маслу, только Бабет отчего-то уставился на грамотного подельника, как баран на новые ворота. Самаэль пощёлкал пальцами перед носом бандита.       — Ну же, друг мой, включись. Не хватало, чтобы остальные людишки подняли вой.       Прошло несколько мгновений. Жизнь научила Бабета быстро брать себя в руки и делать, что необходимо, при любых обстоятельствах. Пусть этот клятый Фаустье сейчас превратится в лошадь и проскочит с громким ржанием по дому, высекая копытами искры, королю нищих не будет до этого никакого дела. Внимание такое чудо заслужило бы только в том случае, если бы из-под лошадиных копыт посыпалось золото.       Главарь сделал знак своей шайке, и люди рассыпались по дому, словно горошины из стручка. В одной из комнат послушался лёгкий, едва зарождающийся вопль, быстро перешедший в предсмертный хрип. Этот дом принадлежал одному из стражников — рыцарю, дворянину. Отрок, в недобрый час вышедший из своих покоев, вероятно, приходился хозяину дома сыном, а женщина, чей хрип уже стих, — женой. Фаустье стоял возле стены и с выражением глубокого интереса на лице рассматривал коллекцию великолепного оружия, а Бабет всё-таки никак не мог понять…       — А что, дружище, любопытно было бы поглядеть в лицо тому гвардейцу, что возвратится скоро домой из ночного караула? — задорным голосом спросил Фаустье, словно речь шла о хорошей шутке.       — Да-а, — неопределённо протянул бандит и отвернулся, сделав вид, что жутко увлечён изучением настенных гобелен.       Он не был трепетной барышней; не был наивным мальчиком, только начавшим познавать мир, или нежным одуванчиком, который может взбаламутить даже самый лёгкий порыв ветра, но в присутствии Фаустье, на его фоне Бабет чувствовал себя и первым, и вторым, и третьим. Это бесило. И делало каким-то растерянным, потерявшемся. Это ненормально, потому что прошло уже целых десять лет с того момента, как маленький Луи Матье сбежал из родительского гнезда, послал к чертям профессию булочника, которую собирался навязать ему отец, и ушёл в подполье. Во тьму. С тех пор ему не приходилось задумываться о так называемых онтологических вопросах (словечко, вычитанное из одного богословского трактата), но присутствие Жана Фаустье как-то само собой наводило на тяжёлые мысли. И это было тем более странно, потому что сам Жан почти никогда не бывал серьёзным. Так почему при взгляде на него хочется схватиться за голову и лечь на землю? И где, где чёрт его задери, логика в таком поведении?       Бабет тряхнул головой, отгоняя ненужные сомнения и мысли. Всё это было неважно, не его дело. Значение имело только то, что благодаря ловкости Жана удалось проникнуть и обобрать такой прибыльный объект, как дом гвардейца, при полном отсутствии потерь. Фаустье обладал каким-то удивительным чутьём на любую опасность и, если бы не он, вся шайка непременно угодила бы в облаву. По крайней мере, этой ночью целых четыре раза они были очень недолеки от этого, но всякий раз Жан уводил их почти из-под носа у ночного караула. Сперва Бабет радовался и был горд, но теперь его одолевали сомнения. Популярность Жана Фаустье среди Двора чудес и его обитателей росла просто стремительно, и это грозило… Восстанием. Харизматичный, смелый, остроумный Жан источал энергию, жизнь, уверенность, силу. Его ядовитый, дерзкий язык, острый ум и крепкие кулаки быстро снискали благосклонность разбойников, цыган и нищих, а огненный взгляд, соблазняющая шёлковая улыбка и подтянутое тело покорили всех потаскух, начиная от центра и кончая предместьями. Это было опасно. Власть короля нищих всегда держалась на одном голом авторитете. Бабет давно понял, что его подданные, его несчастный народ — неразумное дитя, живущее чувством. Одним на всех. Шальная эмоция, как искра пламени, способна зажечь это единое тело, эту женщину, имя которой — толпа. И стоит этому случиться, горстка побирушек превращается в могучую стихию, сносящую всё на своём пути. О, нужно быть истинным сверхчеловеком, чтобы выдержать ненависть Двора чудес. Точно так же, как и его любовь. И теперь таким сверхчеловеком для него стал Жан Фаустье.       — Идём?       Бабет вздрогнул и резко повернул голову на звук. Самаэль выжидающе смотрел на короля нищих. Их дело в доме гвардейца завершено, а небо уже начало светлеть. Пора убираться обратно. Во тьму. Бабет коротко кивнул в ответ и сорвался с места, не позволяя наглому подельнику навзначай занять роль главаря. Впрочем, тот и не оспаривал. Однако, уже подбегая к пределам нищенского квартала, Бабет всё-таки поровнялся с Самаэлем и спросил нарочито нейтральным тоном:       — Зачем ты это сделал?       — Что именно? — не понял тот.       Выдержать безэмоциональный настрой не удалось, непонимание и гнев по этому поводу так и рвался из возмущённого короля.       — Для чего понадобилось убивать мальчонку? Ты мог бы связать его, заткнуть ему пасть, но ты метнул клинок, ни секунды не медля.       Самаэль хохотнул, на мгновение даже запрокинув голову назад и подпрыгнув от энтузиазма.       — И это говоришь мне ты, Ваше Тёмное Величество, повелитель распоротых глоток и разорванных животов. Отчего ты не спас женщину, что захлёбывалась кровью у твоих ног?       Бабет в очередной раз ощутил, как сильно ему охота впечатать кулак в нахальную морду демона. Чтобы аж до расцарапанных костяшек и хрустнувшей скулы. К сожалению, теперь он не мог этого сделать. Нахмурившись и поджав губы, король нищих процедил:       — Не я вытащил из кандалов малыша Жарве минувшим утром. Или дитя солдат недостойно милосердия, в отличие от сына цыган?       На одно лишь мгновение лицо Бабета осветилось пониманием и надеждой, но все чаяния моментально погасли, потому что Самаэль лишь засмеялся в ответ. Действительно, нужно быть полным глупцом, чтобы решить, будто он стал бы руководствоваться такими мотивами.       — Но почему? — снова возмутился король нищих, — Почему? Я не понимаю!       Самаэль похлопал Бабета по плечу.       — Пойдём делить добычу.