Искусство уходить

— Я хотела сказать тебе спасибо. — Пожалуйста, естественно. — Нет. Я имею в виду… есть какой-то способ выразить это? Кроме слов бесполезных? Что тебе нужно, что я могу… — Для любого наставника высшая награда — успех ученика, Кир. И всё. Появись на следующей Олимпиаде и на следующей после, на местных тоже. Не замедляйся — вот так и поблагодаришь меня. Саша не дубинноголовая: понимает, что Кира речь ведёт о личной благодарности от человека к человеку, а не от саблистки к тренеру, но попасться на эту удочку себе не позволяет. Не при теперешних обстоятельствах, пока слова Нины звенят в ушах: «Ты нужна нам, Сань». А они — ей. Кира подождёт — вон сколько уже прождала. Саша вроде бы и не стоит того, чтобы её дожидались, но девчонка всем видом неизменно показывает, что не согласна.

***

Кира прогрессирует, постепенно сдвигается с мёртвой точки. Тренировки всё ещё разбиваются на части, как уроки в школе, время между которыми всегда заполняется переменами. Разбиваются часто, иной раз один подход не дотягивает и до пятнадцати минут, но Саша терпит и ни слова по этому поводу не роняет. Сосредотачивается на том, что Кира стонет теперь чуть тише и ревёт с меньшей интенсивностью. Саша желает отметить это и поздравить, выражаясь, естественно, так, чтобы хрупкая гордость не была задета. Кира как раз берёт лёгкую передышку: не отвязывается от столба, но облокачивается об него. Лицо блестит от пота, шея красная, будто сбросившая мёртвую кожу, грудь тяжело вздымается, дыхание громкое, свистящее. В таком обличии Егорова представала перед Сашей тысячи раз, пока тренировалась вместе со всеми в Сборной, но воды с тех пор утёк непочатый край. Только сейчас, именно в эту секунду — не в любую другую в карьере тридцати лет — приходит понятие, насколько свята усталость после плодотворных занятий и что происходит со спортсменкой, когда у неё эту святость отнимают. Неуверенный стук гулко разносится по стенам, за ним следует второй. Обе саблистки, вздрогнув, оборачиваются. — А почему вы её привязали? Две семилетние девочки, обе светловолосые, стоят у входа в зал и тревожно переминаются с ноги на ногу, будто виноград на вино давят. Одна даже заламывает руки, чтобы успокоиться. — Она старших не слушалась, вот и привязала, — говорит Саша с гаденькой улыбкой и слышит, как Кира топает ногой в протесте и, так и не отцепившись от столба, шагает ближе к ней в деланном возмущении. — Так что вы за этим в будущем следите как-нибудь, ладно? — Я тебе послежу! — цедит Кира, отыгрывая свой несчастный спектакль. — Обязательно меня перед детьми опускать? — Безусловно. — Саша! Девочки молча наблюдают за ними, и это доводит Сашу до странной юношеской скованности: до сих пор проведённое вместе время было сугубо между ними и ни единая душа не имела о них понятия. Внезапное появление маленьких зрительниц влечёт за собой тупое оцепенение, нарушает те крохи равновесия, что в Покровской остались. Кира, наконец, отвязывается и жестом подзывает детей приблизиться: — Не кусаемся же, ну? Воспитанницы школы подходят в первую очередь к Саше — осторожно, вкрадчиво; видно, что узнали её. В груди разливается вязкая сладость, расслабляющая застывшие в спазмах мышцы. Младшие поколения её помнят и у неё учатся! Никто ей не говорил раньше, насколько существенной, жизненно важной может стать эта простая — великая — деталь. Девочки краснеют и путано объясняются, робко протягивая ей свои фехтовальные перчатки, скандируя одно: «Подпишите, пожалуйста!» — будто от выполнения их просьбы зависит стабильность всего мира. Для них, возможно, это и правда так. Саша непонятным, сверхъестественным образом чувствует, что Кира, вставшая справа от неё, вставшая вплотную и никак по-другому, прижавшаяся к ней всем телом, улыбается широко. Шире, чем когда-либо ещё. Смех слышен в её словах: — Без проблем, только никому не болтайте о том, что видели нас. Вообще никому, даже если очень хочется. Девочки, растеряв всякое терпение, кивают. Неясно, поняли ли вовсе, о чём их попросили. Тепло чужого тела исчезает: Кира опускается перед ними на одно колено и, повторив единственное условие, важнейшую договорённость о молчании, поочерёдно подписывает перчатки врученным маркером, успевая в процессе сказать пару комплиментов или порадовать их приятными, хоть и пустыми репликами. Саша следует её примеру и одаряет детей сырой, деревянной улыбкой, перед тем как отпустить и глупо помахать на прощание. Ей дурно. В солнечном сплетении жжёт, скручивает, как скручивают мокрое после стирки бельё: беспощадно, выжимая любой остаток вербально объяснимых эмоций и оставляя только болезненную сухость. Широта души Киры заполняет её и не оставляет места для воздуха. Её доброе выражение, мягкий голос и аккуратно подобранные для девочек слова… Саша отмирает только с вновь смеющимся голосом Киры: — Ты с детьми, я так понимаю, вообще не алё? С губ срывается истерический всхлип, выданный за усмешку. — Настолько заметно? — Честно? Да. — Справедливо. Я… — Саша замолкает, выискивая нужное слово. — Затрудняюсь. А ты, я вижу, в этом всём как рыба в воде. — Издержки вынужденного заработка. Саша полностью трезвеет. Предугадав вопрос, Кира отвечает: — Я подрабатывала няней, было дело. — То было до или после того как родители были поставлены в известность, что ты с холодным оружием в волосах бегаешь? — Очень смешно, Саш. Очень.

***

— Подруги думают, что ты мой хахаль. Саша лбом прижимается к рулю, смех встаёт поперёк горла: — Я прошу прощения? Всё ещё опираясь на руль, она поворачивается к Кире и взглядом заставляет вжаться в сиденье. Глаза её неугомонно сверкают. Кира замирает, на несколько секунд задерживает дыхание. Неужели жалеет, что вообще тему подняла? Чтобы Кира Егорова жалела о чём-либо? Притворяясь, что ковыряется в ящике между сиденьями, скомкано поясняет: — Они разок увидели тачку твою, но не сумели рассмотреть, кто за рулём. Вот и подумали, что это мужчина богатый. Теперь не отстают от меня с расспросами. Глаза у Саши в пять рублей. Не выдумав корректной реакции, она всё же спутанно смеётся: — А ты не додумалась сказать, что на самом деле происходит? — Тогда с расспросами стало бы ещё хуже, — отвечает Кира, вовремя прикусив язык, с которого — видно — почти слетает дерзкое: «Саш, ну не тупи». — Мужик — дело обыденное, даже если состоятельный. А Александра, извини меня, Покровская — это другое… они совсем с цепи сорвутся. И без этого тебя почему-то обожают. — «Почему-то», — дразнит Саша и поворачивает ключ зажигания. — Поехали, болванка. [позже] — Ты им скажи потом, что хахаль твой получил «тачку» эту за то, что был недостаточно умелый. Как ты тогда выразилась? — Саша картинно задумывается. — Ах да, «за проигрыш». Быстро разочаруются и дойдёт до них, что не принц у тебя, а человек обычный. — Обычный? — хохочет Кира. — Прикалываешься? — Конечно обычный, — кивает Саша, посматривая в стекло заднего вида. — Серебро ведь тебя недостойно. Тебе кто покруче подходит, правда? За словами этими на первый взгляд стоит не более, чем шутка. Но если копнуть глубже, обязательно что-то найдётся. Сегодня Саша не в настроении копать. Сегодня Саша широко-широко улыбается, запечатлев в памяти смущённую Киру Егорову. Смущённую, но храбрую, ибо за секунду до того как покинуть машину, она без запинки отвечает: — Так пусть постарается немного. Пусть возьмёт золото. Или слабо ему, по-твоему? — и уходит, громко хлопнув дверью. Артистка…!

***

Подходит к скамейке, берёт стоящую на ней бутылку воды и через плечо кидает в Егорову, не проверяя, поймала ли она. — Даю пять минут, затем всё заново. Никаких «но». Ответа ей не дают, но ей и не надо: она нутром ощущает недовольство и слышит в голове призрачный скулёж. — Хочешь, чтоб пожалели — звони папуле, пусть берёт тебя в охапку в этот твой Грязовец, чтоб глаза мои тебя не видели. Блефует, конечно же. Теперь, когда Саша знает, что это такое — быть наедине с Кирой где угодно: в тренировочном зале, в салоне дорогой машины или в коридорах школы фехтования — она ни за что не позволит никому отнять у неё это чувство. Она зависима и озадаченно осознаёт, что этого ей и не хватало всю жизнь: присутствия в ней кого-то, кто разделяет её амбиции, желания, её боль. Ведь она не единожды ломала кости, растягивала мышцы, рвала связки и каждый раз вставала ради высшей в своём понимании цели. Кира такая же, Кира проходит через первую в своей жизни боль, стоящую на пути амбиций и притупляющую всякие желания. Саша только рада подсказать, как с этим справиться и выдохнуть снова. Какой ещё к чёрту Грязовец? Она никуда не отпустит. Больше не отпустит.

***

Если Кира думала, что Саша будет с ней нянчиться, то очень сильно ошибалась. Когда Кира в очередной раз оказывается на грани срыва, в очередной раз порывается всё бросить и уйти, Саша всего-навсего встаёт на месте и не двигается, выжидая, когда цирк кончится. Кончается. Саша дважды хлопает в ладоши, как бы восклицая: «Ну наконец, Егорова, а то я уже состариться удумала» — и не мешкая возобновляет упражнения. А Кира весь день тёмной тучей перемещается по тренировочному залу и неискренне дуется напоказ. К концу дня Саша, насмотревшись на кислое лицо ученицы, со звонким смехом уходит в коридор и возвращается с жёлтым пакетиком в руках. — В торговом автомате только с орехами, — говорит она на ходу и бросает его Кире. — Ты не против, надеюсь. С успехом поймав, Кира критично рассматривает пакетик и расплывается в улыбке, которую силится сдержать. — M&M's, — отзывается Кира, очевидно, вспомнив далёкое, тёплое воспоминание, и глазами находит Сашино смягчившееся лицо. — Спасибо. — Каких-то восемьдесят рублей, — машет она рукой, — на здоровье. Хотя за срок годности не ручаюсь. Ешь на свой страх и риск. — Если отравлюсь и умру, тебе меньше проблем, правильно? И меньше мыслей в голове. И меньше этих неуместных, появившихся не вовремя чувств. И кошмаров меньше, и снов, которые хуже кошмаров, ибо с ними в сравнении реальность блекнет. — Всё в рот не суй, а то подавишься. Они без слов присаживаются на скамейку в каких-то десяти сантиметрах друг от друга. Кира блаженно ест сладость, щедро дарованную за сегодняшнее усердие, Саша бессмысленно крутит наполовину полную (или всё же пустую?) бутылку воды и теряется в светлых тонах когда-то давно породнившихся ей стен. Уже в отрочестве её стало подташнивать от одной лишь мысли о них, будто это прутья изощрённой клетки, замаскированные под что-то пристойное. Гаврилов с этим его специфичным нравом никак не помогал, только глубже выкапывал яму. Лёгкой рукой, буднично, повседневно. Строил себе картонную чемпионку с агитационных плакатов о спорте, а получил что-то большее. Или меньшее — зависит от точки зрения. — Так здесь ты… — задумчиво бормочет Кира с полным ртом цветного драже. Непривлекательно, неженственно. Саша прикрывает рот кулаком, чтобы скрыть глупейшую улыбку. — Здесь ты детство провела, получается? В стенах этих? Саша кивает. — Ва-а-ау, — присвистывает девчонка, хрустя орехом. — Нехило. Ни в какое сравнение не идёт с украшенным сараем в моём Грязовце. — По-видимому, сарай этот справляется лучше моей школы. Кира резко поворачивается лицом к Саше, чуть не выронив драже из рук. — Это как? — У тебя есть всё. — Чего? — На, — протягивает Саша бутылку, — пей. Кира сконфуженно принимает её: — Чего? Саша встаёт со скамейки и стучит пальцем по запястью, подражая тиканью часов. — Ещё пару минут прохлаждаешься, потом занимаемся полчаса. Приняв, что вопрос в её глазах останется без ответа, Кира устало вздыхает: — Потом? — Закругляемся.

***

— Как же вам удалось оправиться после столь серьёзной травмы? Помню, я читал, что она несовместима со спортом. Переварив жужжащий в ухе перевод, Кира сахарно отвечает: — У нас просто самая лучшая в мире медицина. Саша вежливо улыбается. Они обе знают, что это ложь, но перед горделивым америкосом надо повыделываться, правда же? Кире ещё учиться и учиться… И вот уже кажется, что эта недошутка и есть весь ответ, но Кира с нейтральным выражением кивает в сторону великой Покровской. Саша прячет руки под стол и впивается ногтями в бёдра. Сейчас, надо ей делать это сейчас, в людном месте? В официальной обстановке, полной фальши и броскости? — Мне помогли. Очень хорошо помогла Александра. Саша делает неполный поворот головы и спотыкается об уверенный взгляд: Кира смотрит в упор на неё. Только на неё. Смотрит так, как смотрела на неё Саша из-за красного платья. — Помогла, — повторяет журналист. — Но как? — Подорожник, естественно. Саша пихает её локтем. — Болванка, — шепчет она, готовая отсыпать девчонке пощёчину прямо здесь, среди камер, чтобы момент был качественно запечатлён. — Эта шутка не переводится на английский. Кира пожимает плечами, будто это проблема не её, и они обе наблюдают за сменяющимися гримасами журналиста. Ладно. Хорошо. В этот раз прокатило, в этот раз правда смешно. Саша подавляет улыбку. И вовремя: мужчина обращается к ней. Она вынимает наушник для переводов, чтоб не мешал. — А вы, Алекзандра? Не хотите поделиться, как относитесь к Русской Пантере? — Как отношусь… — тянет Саша по-английски, слыша свой лёгкий акцент, и улыбается; чувствует заворожённый взгляд. И чтоб Кира посмотрела на неё так ещё хоть раз, она готова вытворять сальто на высотах без страховки. — Нормально, как вы можете видеть. Сидим мы рядом, и это что-то значит. У организаторов своя тактика рассаживания, знаете. Помотав головой, как перекачивающаяся неваляшка, журналист настаивает: — И всё же? На какой-то момент стало казаться, что она вышла на охоту за вашим титулом. — Моим титулом? — Русской королевы фехтования, конечно же. — Бросьте, — Саша машет рукой, — пантере корона незачем. Она более чем самобытна. Кира великолепная коллега и наверняка была бы устрашающей соперницей. Но почём мне знать? Мужчина кивает ей со всем почтением и удаляется, уступая место миниатюрной девушке, представляющей Турцию. Саша благодарит Господа, что не взболтнула лишнего, ибо вопрос поистине коварен. Вариаций ответа много, все они разношёрстны и разной степени приемлемости, особенно в российском обществе. Саша позволяет себе выдохнуть и вставляет наушник обратно. Кусает нижнюю губу. Кира неприкрыто глазеет на неё, а вокруг фотографы. Одно дело дать девке леща в окружении камер, другое — позволить ей вести себя… вот так. Но Саша позволяет: озвучить претензию кажется непосильным. Да и «претензия» — слово громкое. Покровскую всё устраивает. Ещё как устраивает.