Искусство уходить

Саша встала безбожно рано, угадав, что будет долго приводить себя в порядок и разогревать машину. Солнце ещё не взошло, на улице страшная темень, убаюкивающая не до конца проснувшееся сознание. Саша промёрзла, у Саши настрой совсем не тот, чтобы терпеть Кирины ребяческие приколы. — Это ещё что? Кира, пряча взгляд, протягивает Покровской тёмный непрозрачный пакет: — Вещи твои. Саша хмурится ещё сильнее и тянется к навигатору, чтобы настроить маршрут до ближайшей кофейни. Её ждёт чертовски насыщенный, полный стресса день, а девчонка на переднем сиденье её машины никак, судя по всему, этот факт не облегчит. Кира нетерпеливо вертит пакетом: — Постирала и погладила, не брезгуй. Да разве дело в этом? Саша и вовсе забыла о том, что вчерашним утром Кира покинула её квартиру не в своей одежде. Отчасти потому что из памяти стёрлась добрая половина гардероба, — многие предметы одежды ей подарили давным-давно в честь побед и в качестве компенсации за поражения — отчасти потому что на Кире всё смотрелось… по-другому. Саша не могла признать в элегантном, умело подобранном наряде, где каждая отдельная вещь придаёт общей картине целостность, те куски безликого тряпья, которые она годы назад расфасовала по шкафам и никогда больше не вытаскивала. Да, это подарки. Некоторые даже искренние, но Саша так поступает не из бедности души: она из тех людей, кто предпочитает носить одни и те же затёртые комбинации, пока давно измученная ветровка, к примеру, или любимые штаны не превратятся в пыль. Снова всё упирается в Гаврилова: он ей с детства вбивал в голову, какова роль прагматичности в жизни всякой спортсменки. А Кире, сразу понятно, ничего подобного не вбивали. Сашина одежда ей шла больше, чем самой Саше, и глаза у неё так чудесно, так ярко загорелись, когда она бегло глянула в зеркало прихожей и чуть не выронила из рук телефон. Тяжкие воспоминания предыдущей ночи самую малость померкли, ведь прежняя Кира, какой Саша привыкла её знать, на некоторое время вернулась. Если парочка тряпок стала причиной этому, ей ничего не стоит отдать их. — Оставь себе. — Чего? — Ты неплохо выглядела вчера. Тебе идёт, — говорит Саша, подперев голову рукой, упирающейся в дверное стекло. Другой крепче сжимает руль. — Я эти вещи как раз уже не ношу, они на полках пылятся. Оставляй себе. Всегда верная себе Кира всё равно суёт пакет Саше в колени: — Вздор, я и так тебе должна за… Саша всем корпусом обращается к девчонке и заставляет замереть, как тогда, у неё в общежитии. Это два единственных раза, когда Кира позволила себе очевидным глазу образом признать, что трепещет. Ну что это такое? В Грязовце порядочные люди — редкость, получается? Какое ещё должна? Она теперь выжидать будет, когда Саше взбредёт в голову изъять плату за помощь? Неужели за тренировки тоже платить собралась? — Давай так, — говорит Покровская, и Кира, девочка умная, улавливает сразу же, что «давай» на самом деле значит «ты сделаешь так, как я скажу — и никак больше». — Если ты сейчас не угомонишься, я выкину тебя за борт и к месту назначения будешь драпать пешком. А раз уж адрес я тебе не сказала, придётся читать мои мысли. Мы друг друга поняли? Изнутри школа выглядит престижно: всё чисто до богатого блеска, тренажёры новые, ухоженные, отполированные. Саша не думала, что по собственной воле вновь ступит на территорию своей альма-матер, но, оглядывая притихшую Киру, пока та рассматривает окружение, признаёт, что в её голове невиданным образом покопались, устроив химический дисбаланс. Или установив баланс новый. Она не даёт Кире полностью осмотреться и провожает до спортивного зала, где тренировалась, будучи ребёнком. Они молча переодеваются. Саша привязывает её к столбу без каких-либо прелюдий, чтобы дать чётко осознать, что полагаться на прежнюю скорость Кира уже не сможет; чтобы предоставить возможность прочувствовать весь спектр боли, адаптироваться к ней и построить вокруг неё новый стиль ведения боя. Первая тренировка проходит на повышенных тонах. Кира пару раз тычет саблей в воздух, с воплем бросает её в сторону, поднимает снова, повторяет рутину, проглатывая рыдания и смаргивая слёзы. Надолго её не хватает. Она срывается, отстёгивается от столба и швыряет саблю на пол, и та с металлическим свистом ударяется о дорожку. Смотрит. Долго смотрит на Сашу, а потом кричит. Не может она защищаться, больно ей до умопомрачения! Зачем это всё, зачем стараться? К чёрту это ваше фехтование! Оседает на полу, растопырив ноги и руки. Стихает. Значит, вот так Саша выглядела со стороны четыре дня назад, когда дала волю эмоциям на тренировке с Гавриловым? Сашина сабля присоединяется к сабле Киры. Она ослабляет замок на шее, — стало нестерпимо жарко, кожа запрела — и, опустившись на пол рядом, садится по-турецки. Молчит, позволяет Кире отдышаться, мысленно себя пожалеть, разбиться на осколки, чтобы помочь ей снова собраться воедино. — Да куда я? — шепчет слезливо, надрывно. — С такой ногой? До магазина дома еле добираюсь, не говоря о поединках. Таблетки глотаю, будто наркоманка, врачей вижу чаще, чем отца… И замолкает снова. — Всё сказала? — Саша придвигается ближе, вторгается в личное пространство Киры, в ответ на что та выпрямляется, устремляет взгляд вперёд, в стену. — А теперь меня послушай. Помнишь? Два типа людей: одни могут, другие нет. Я уже говорила, что ты можешь. Думаешь, я в людях ошибаюсь? Скажи мне, думаешь? Кира послушно мотает головой и по-детски шмыгает носом. Безымянный палец пуст. Хотя и развод ещё не официален, Саша может позволить себе некоторую безрассудность. Протягивает руку к больной ноге и кладёт её на колено, мягко сжимая. Кира зажмуривает глаза, но что-то подсказывает: не от боли. — Легко не будет, — говорит Саша знающе, — агония будет такая, что покажется, будто за какую-то ошибку наказывают лично тебя. Пахать придётся в триста раз усерднее здоровых коллег, чтобы с ними поравняться. Плохо звучит, правда? — Херово. — Я не панацея и не учитель года, — повторяет Саша, ненавязчиво перемещая правую руку с колена к бедру и, наконец, к талии; левой успокаивающе поглаживает скованную страданием спину. — Но с тобой справлюсь. И с этим тоже. Кира прячет лицо в ладонях и разбито смеётся: — Ты даёшь мне надежду. Это жестоко. Саша наглеет. Отнимает руки от порозовевшего лица, крепко обхватив запястья. Пульс у Киры дикий, идущий вровень с Сашиным, и деталь эта переворачивает спортивный зал с ног на голову, изолирует весь воздух. Голова тяжелеет. — А что у нас кроме неё, Кир? Не расцепляя их рук, Саша встаёт, тянет Киру за собой и поддерживает её на ватных ногах, выступая опорой. Ничего. У них нет ничего кроме самих себя, друг друга и этой самой надежды.

***

Если Кира думала, что Саша будет с ней возиться как с малолеткой, то очень сильно ошибалась. Она воистину не нянчится, и Кира хорошо это усвоила. Саша не делает много чего. Её похвала, к примеру, ограничена и — только на первый взгляд — скупа. При этом чрезмерно искренна, как и всякая претензия: если что-то в Кириных действиях привлекает её, она так и сознаётся, если что-либо отвращает, без обиняков даёт знать. Отмалчивается она касаемо одной лишь темы, сверкающей белым пятном среди чернушного траура по её вменяемости. И молчать будет, покуда не достигнет — и смех, и грех — своего предела. Порою Саша жестока, но не потому что её прельщает. Она может взять в пример любой отрезок своей жизни, отметить на нём какой угодно фрагмент, запятнанный бессердечностью, и со всей уверенностью сказать, что не хотела. Она до сих пор подписывается под каждым сказанным словом, даже под трёхэтажными речами, в своё время доводившими Костю до ручки, однако голая правда одна: Саше всегда при-хо-ди-лось. Она шла против своей воли, против своей природы и всего, что делает её самой собой, потому что так было правильно, потому что первые места и медали выдают не за щемящее сердце, тактичность и боязнь задеть чьи-то чувства. Она заставляла себя, заставляла, заставляла быть тщедушной, пока не забыла, как быть кем-то иным, а после не могла смотреть в зеркало без горьких слёз. С Кирой происходит почти то же самое. Когда силы её иссякают, когда она чуть ли пополам не сгибается, умоляя остановить процесс и плюнуть уже на неё, такую обиженную и бедную, сдаться без зазрений совести, — «ты сделала всё, что могла» — Саша стервенеет и тащит девчонку в душевые, соединённые с тренировочным залом, чтобы облить её ледяной водой и дать очнуться. В такие моменты Кира, слепо, инстинктивно хватающаяся за Сашу, как новорождённые — за матерей, неизменно выглядит жалко, по-настоящему жалко, и тогда — или, если быть дотошной, немногим после — Покровская делает то, что отделяет данное проявление жестокости от любого другого. Она жалеет, нарушая единственное условие, единственное обещание, которое дала сама себе и Кире ради их же блага.       «жалости ты тоже не получишь». В итоге получает сполна. Возможно, Саша беспечно проецирует: уже в Кирином возрасте она изголодалась по бесхитростным разговорам (монологам, скорее), в которых натурально плакалась, очищала душу, в ответ получая деликатное молчание или утешающий, ни на что не претендующий физический контакт. А изголодалась по простой причине: дорогой тренер подобного не разрешал. Мало что разрешал поначалу, если уж на то пошло… Кира не протестует. Принимает, что дают, — понятно, что втихую душит зародившиеся ввиду гордыни противоречия — разыгрывает полнейшее равнодушие. Качество игры колеблется: иногда читать Киру легче, чем азбуку для дошкольников, а в другие разы выучить мёртвый язык кажется делом более досягаемым. В один из этих капризных эпизодов, когда она, паникуя, дышать по-человечески разучивается и снова тянется руками к наставнице, когда Саша прикладывает значительные усилия и приобщает всё набранное за жизнь актёрское мастерство, чтобы притвориться, что не жалеет вновь, что не утопает в навязчивой мысли крепко обнять Киру и, плотно прижав к себе, сокрыть от всех мирских обид, происходит что-то… неумное. Что-то безрассудное в своей — поначалу — обыденности. Кира наконец-то соблаговолила посетить своего участкового терапевта, но только после трёх дней Сашиного обыкновенного занудства и тысячи телефонных разговоров, во время которых она со рвением причитала, что из-за происшествия в клубе с молодыми людьми, коих следует сжечь заживо, пройти врача — это обязанность, а не прихоть. И теперь, от незрелой обиды усевшись на скамью как можно дальше от Саши, она глядит сквозь тюбик мази, плотно сжатый в руке. — Для чего она? — Обезболивающая. Саша скользит по гладкому дереву скамьи, пока не подбирается к Кире вплотную. Не встретив сопротивления, бесцеремонно тянется к мази и по-хозяйски сжимает тюбик поверх чужой ладони. Киру как током бьёт: — Ты что удумала? — Давай сюда. Волосы у неё до сих пор мокрые после недавнего купания, уже менее эмоционального, чем прежние. Покрасневшие глаза успели оживиться, тело — найти подобие баланса. Разум и рефлексы, однако, всё ещё догоняют. В нормальном состоянии она бы без задней мысли отпихнула Сашу от себя, дерзко уронив на пол. — Давай, говорю. У тебя башка ещё не высохла, а ты уже второй заход хочешь? — И правда что! — шипит Кира, резко развернувшись; влажные пряди проходятся по лицу охлаждающей полосой. — Чего ж ты водой ограничиваешься? До электрического тока ещё не додумалась? Покровская приторно улыбается и выхватывает несчастную мазь из рук: — За идею спасибо, а вот теперь просто умолкни. Поразительно, но Кира, пусть и состроила гримасу человека, вызванного на эшафот, не смеет ослушаться. Не желая испытывать удачу, Саша поднимается со скамейки и безо всяких предупреждений встаёт перед ней на колени, и лишь теперь она просыпается, полностью сбрасывает с себя последствия унизительных водных процедур. Саша кивает на больную ногу, бормочет «снимай» и, наблюдая за очередной демонстрацией редкого послушания, сдерживает улыбку. Кира, физически себя заставляя, приспускает штанину, оголяет краснеющую кожу. — Больно? Кира поспешно отворачивается. — Охереть как. Приступай уже. Шея у Киры сияющая, розоватая, как обычно бывает после долгих и усердных тренировок; но ведь она последние минут двадцать только отсыхала. Откуда? Только если… Саша откупоривает тюбик и слегка надавливает, пока на указательном пальце не появляется прозрачная бусинка размером с икринку. Она тянется к колену и осторожно касается одним только пальцем. Кожа полыхает, и на этом фоне её собственная сродни льду. Кира отбивается, на секунду привстаёт на скамье, но, осознав, что делает, пристыженно садится обратно. Саша никак реакцию не комментирует и чинно размазывает лекарство по всему колену, добавляет ещё, угадав, что его холод будет приятен. И действительно: Кира расслабляет плечи и беззвучно выдыхает, беспечно свесив голову. В гуще блаженства не замечает, что Саша массирует колено даже после того, как мазь впитывается до конца. Всё ещё будучи на коленях, она двигается ближе, чем необходимо, перемещает руку на дрогнувшее плечо. — Легче? Кира мотает головой, но говорит: — Да. — Что-то помимо колена есть ещё? Нерешительность проскальзывает в юных чертах, и Саше это ой как не нравится, но озвучить претензию она не успевает: Кира, избегая пытливый взгляд, робко дотрагивается до левого предплечья. — А сразу сказать? Ну давай, давай… — хлопотливо бормочет Покровская и расстёгивает наполовину застёгнутый замок на шее, не дожидаясь вербального разрешения. Кира одним резким движением отлепляет от себя рукав белой формы. Шрам, оставшийся от безумного спарринга с Ниной, окружён яркой синевой, про краям переходящей в тусклый оттенок зелёного. — Это… я тебя так что ли? Кира пожимает плечами, не придавая значения, и в этот момент у Саши руки чешутся вытрясти из неё всю дурость и показную смелость. — У тебя язык для чего? Только бред нести? Я тебе сто пятьсот раз говорила уже: научись себя беречь. Тело у тебя одно, жизнь тоже. Пока ты этого не поймёшь, с места не сдвинешься. Егорова только лыбится чудовищно широко, хотя по всем канонам должна выплюнуть в ответ какое-то едкое оскорбление. — Ну как же это, а ты мне на что? Так от тебя пользы даже больше, чем в фехтовании. Мудро игнорируя детский выпад, Саша сверкающей жиром от мази рукой прикасается к ещё одному больному месту, заработанному — повторяет про себя со вздохом — из-за самонадеянности и знаменитого русского авось. Проделав с предплечьем то же, что и с коленом, она останавливается на шероховатых полосках кожи и проводит по ним ногтями. Из Киры во мгновение вымывается недавняя безмятежность. — Она так и не извинилась, я понимаю? — спрашивает Саша, ритмично поглаживая. Теперь её черёд сторониться чужого взора. — Нина? — девчонка смеётся. — Ты будто её не знаешь. Конечно нет, да и не за что. Ты сама говорила, что у нас тут не бальные танцы. Много чего Саша говорила, и много чего глупого, неправдивого, уродующего её собственное мнение в пользу отречения. — Одно дело — упорство на дорожке, — спорит она, и рука на предплечье замирает, — другое — ненужная бесчеловечность. Вот это была бесчеловечность. Нельзя так, так никогда нельзя. Голос Саши внезапно стал столь молод, столь хрупок… Эмоции пробиваются сквозь него, как через трещины на стекле, выдавая с головой. Она обессиленно даёт руке упасть мёртвым грузом на скамью, смотрит сквозь Кирины бёдра. — Ты ведь не совсем о ней, верно? В вопросе нет осуждения — в нём и грубого-то ничего нет, никакого положенного презрения. Кира предлагает утешение, будто Саша в каком-то юношеском расстройстве, с которым не может справиться, будто это она потеряла что-то существенное, осталась калекой из-за действий испуганной, загнанной в угол чемпионки, неготовой к конфронтации с собственными пороками. Ну что, Гаврюш, доволен? В конце концов Саша кивает, будто идёт на казнь: — Совсем не о ней. — Ты потому это всё делаешь? Прямо здесь, прямо сейчас её разрывает нужда рассказать Кире всё: всю подноготную, каждую постыдную деталь и малейший секрет. Только этого ей не хватало: чтобы Кира думала, что получает уроки из неумелого порыва глупой женщины искупить грехи. Вместо тысячи плавящих и полных наваждения слов, пришедших на ум, Саша прикусывает язык и вынуждает себя тщательно подобрать ответ. — Сама идея так и появилась, признаю. Но если бы это было полностью так, всё, чем мы занимаемся, фокусировалось бы на мне. На том, как я себя чувствую, как я себя вижу. — А ты такое ненавидишь. — Ненавижу, — соглашается Саша. — Тут про тебя речь, только про тебя. Всё это твоё. — Всё? — Всё. Полминуты на передышку, пока Покровская набирается духовных сил сказать о том, что её заботит до глубины всего существа. Оно и должно заботить, только всё равно её от подобных мыслей рутинно выворачивает. Слишком эгоистично, а эгоистичность — не её стиль, как бы ни пыталась до потери сознания культивировать в себе обратное. — Я не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь… — сознаётся она, полностью склонившись и макушкой упираясь Кире в грудину; что-то в ней ломается, как сломалось в Кире с её же сумбурной подачки. Предсказуемое, справедливое «никогда» звенит в ушах. Саша готовится, как к удару, как к пощёчине, которую однажды — единожды — отвесил Костя, а после пятки целовал, вымаливая прощение. Вот, вот уже — с минуты на минуту что-то внутри неё умрёт и будет сброшено, как мёртвая кожа с рептилии. Только убийственное слово так и не звучит. Вместо него уверенные пальцы впиваются в плечи, давят, заставляя Сашу выпрямиться и посмотреть в глаза кончине. В них нет ничего, чего стоило бы ожидать. Костиной стали в них нет, праведного гнева тоже. Никаких громких эмоций, но одна притихшая, оробевшая, превратившая карий цвет в бархатно-чёрный, покрытый сверкающей плёнкой невыплаканных слёз. — Может, не полностью, — отвечает Кира у самого уха, и хватка на плечах крепнет, сводит мышцы, — время покажет. Но я уже наполовину там. В конце концов у нас тут не бальные танцы. Саша жмурится от накатившего хохота и лишь сейчас понимает, что находится на грани рыдания: слёзы тяжёлой завесой легли на глаза. Уже пролившиеся утирает рукавами, остальные смаргивает, всё ещё давясь припадочными смешками, а после встаёт, отряхивая колени, собравшие с линолеума всевозможный сор. Два раза уже! Два раза Саша преклонилась перед Кирой — в обоих случаях намеренно, сдавливая неугомонной гордости глотку. Немыслимо. — Коленки-то твои как? — дразнится Кира, попав точно в цель, и тоже встаёт. — Моя теперь очередь тебе суставы смазывать. Такова ведь рутина немолодая, ржавеешь поминутно. — Ещё раз спрашиваю: второй заход хочешь? Девчонка тут же вскидывает руки, мол, но-но, пощади, будь милосердна. Сжалься, в конце-то концов! Упрашивать сжалиться должна тут Саша. Течение её жизни бесповоротно меняют, разбавляют пресную нормальность, добавив нечто новое и опасное. Издевается не она, а над ней, даже если Кире, чьё восприятие ограничено горем по прежнему здоровью, видится противоположное. Потому позже, гораздо позже, когда Москву накрывает тьма приближающейся ночи, Саша, игнорируя гнетущую тишину своей квартиры, карябает в своём дневнике:       Она творит что-то со мной.       Вот. Я написала как есть.       Похоже на то, как раньше было с Костей.       Тогда всё было другое.       Что я пишу? З а ч е м?       Нет смысла в этом. Никакого нет.       Её реакция на меня сегодня       И всё же       Не обманывайся       Ты видела и знаешь, что       Хватит. Это заветное слово её и спасает — хватит. Его полезность не будет долговечной, так что Саша намеревается выжать из него всё, что может, воспользоваться потенциалом по максимуму, пока есть шанс. Однажды шанс истечёт — вот тогда и забьёт тревогу и будет в панике носиться по коридорам своего сознания. А пока её ждут Гаврюшины тренировки и Кирины выходки от зари до зари.