Искусство уходить

Дневник выручает исправно. Как только всё Сашино тело, в особенности шея и руки, начинает чесаться от ненужных мыслей, она достаёт его при первой попавшейся возможности и скромно записывает зудящие слова карандашом. Вот и сейчас, поскольку Гаврилова разжалобили и он объявил коротенькую передышку, Саша сидит в раздевалке и, страдальчески сгорбленная над дневником, превращает абстрактный бардак в голове в запутанные вихры текста. Тут больше никого нет, всё бело, стерильно и пусто, ибо девочки научены оставлять капитана команды наедине с собой, если перерыв не более пяти минут: так у всех нервы останутся целее. Но если уж неймётся негласное правило нарушить, это сделает именно Нина Погодина. Никто другой не станет тратить время. Саша вздыхает, зная наперёд, что её ждёт, свободной рукой зачёсывает назад лезущую в лицо чёлку и с нарочито громким хлопком закрывает дневник, откладывая в сторону. Нина стоит и стоит, пытается придавить её взглядом, не говорит ничего. — Ну что? — разводит Саша руками. — Что? Нина качает головой: — Ты сама не своя последнее время, Саш. Мы все заметили, Гаврилов заметил, но отчего-то молчит. А его важнейшие мысли обычно все должны услышать. — О нём не беспокойся. Свои мысли он уже мне озвучил в личном разговоре. — Да ну? — Нина… — У нас важная ступень карьеры на подходе. Ты, Сань, нам нужна, но я тебя не вижу, отдачи не вижу. Ты тренируешься наполовину. Другой половиной ума всегда в голове своей копаешься. Девочки шепчутся, а подойти не решаются. — А ты и решилась! — Как и всегда, в общем-то, — есть будничный ответ, за ним — скучающий выдох. — Ну что там с Кирой? Расскажи. Она стала так очевидна? Её теперь так легко прочитать? Все девочки видят, получается? Смеются за её спиной или, чего доброго, сострадают? Или дело в самой Нине, в её дотошности и внимательности, которая и ставит её на второе место после Покровской? — Откуда… — Я тя умоляю! — Нина присаживается рядом, но дистанцию держит, не смея забыть, кто здесь главный. — С тех пор как она споткнулась, ты ни жива ни мертва. Белая как снег расхаживаешь. Проходит минута. Проходит другая. Нина играется с замком на шее, и этот шероховатый звук накатывает ледяной волной, отсылая Сашу к беспокойному колену и запаху лечебной мази. — Тебе извиниться надо. Нина уклончиво мычит себе под нос, не удивлённая совершенно, будто не ожидала ничего другого. — Ты облажалась, и мы обе это знаем. Тебе надо извиниться. — Кира понимает. Она всё прекрасно понимает, как и ты. Слова столь неправильные, столь искажающие должное положение вещей, что Саша морщится: — Нет, да нет же! Разве ты не осознаёшь? Нина и бровью не повела: — А ты? — Более чем. Потому и считаю, что так быть не должно. Ты сама говорила: нет у нас команды. Каждая сама за себя. — Сейчас с этим лучше. И станет ещё лучше, если перестанешь баловаться и… — Я тренирую её. Нина шарахается, будто её приложило по голове. — Ты делаешь, — надрывается она, — что? — Ей не справиться одной. — А к тебе это как относится? Напрямую. И факт этот — очередная обыденная гадость, к которой Саша привыкла, ибо не осталось больше выбора. Стисни зубы и терпи. Улыбайся. Сделай вид, будто так и надо, будто Кира проиграла, как и следует слабым, а ты идёшь до победного, как и следует сияющим профессионалкам. Что за чушь! Саша не осмеливается думать об этом дольше минуты, зеркал избегает старательнее, чем когда-либо ещё. Ну если врать, то точно не Нине. Это кратчайший путь до полного провала. — Ты видела наш бой, — буднично машет рукой Саша, — взгляд у тебя меткий. Скажи мне сама. — Саш… — Но учу я её не только поэтому. У нас будто… — Покровская судорожно вылавливает из сознания нужное слово, впопыхах хватаясь за него, дабы не выскользнуло: — Дыра в команде! И дыра там, где было её место. Она нужна нам. — У меня взгляд меткий, у тебя обычно ум трезвый. Вот и назови вещи своими именами: дыра не в команде. И нужна она не «нам». Здесь дневник не поможет. Саша не дышит, загорается с головы до ног, вот-вот свернётся трубочкой, как подожжённая бумага. Так пусть и талмуд её выстраданный пылает вместе с ней. Спички дома есть. Спирт тоже — это чтобы горело ещё ясней.       «сегодняшний позор только между нами». Саша угрожающе привстаёт: — Даже не смей… Нина выставляет перед собой ладони: — Говорю то, что вижу, как ты и просила. — Она экстраординарная, и ты знаешь об этом. В будущем у нас гораздо больше шансов с ней… — С калекой? Так отныне суждено быть? Самая личность Киры, все её старания и чудеса характера сводятся к тому, что она калека? У Саши такими темпами от зубов только кальциевые крошки останутся. Права злиться у Саши нет, и это губит ещё сильнее. — Ей становится лучше! — ещё чуть-чуть и топнет ногой, как сопливое дитя в истерике. Что-то сверкает во взгляде Нины, во всём её лице; что-то до конца непонятое, хоть и встреченное в своё время несколько раз. Чужое. Одними губами она произносит проклятье: — Ты никогда не была такой… Саша снова поставлена на колени перед ней, но контекст другой, противоположный, вернее испепеляющий остатки рассудка. Какая Олимпиада? Какое звание капитана? Видение, смутно похожее на то, что наступало на пятки во время встречи с Костей, ослепляет её, затмевает всё, что не касается Киры и её жизни, её глаз, её улыбки и её рук. Нина агрессивно тянет её за рукав формы, заставляет снова сесть рядом, цедит каждое ядовитое слово: — Если ты позволишь подобной клоунаде встать на пути… — Не трать зазря кислород. — Так вот каковы ощущения, когда божишься о чём-то страстно, но не веришь ни в единую клятву? — Я десяток лет брака выдержала и каждый раз делала правильный выбор. Что мне это? — Не держи меня за дуру. Если б Костя имел хотя бы половину Кириного влияния, тебя бы давно уже в спорте не было. Вот она. Повседневная, элементарная, ужасающая истина, которую Саша давила в себе всё это время, сказанная не ею и не на её условиях. Она неподготовленная, необорудованная, нагая. К подобным вещам разве можно быть готовой? Разве можно прокалибровать адекватную реакцию? Выбор очевидный: отрицание. Ещё одна нелепая тема, отложенная в долгий ящик. Так что Саша встаёт снова, как загнанная в угол птица, взъерошившая перья, чтобы казаться мощнее в глазах врага. — Из нас двоих ты воротила нос от Сборной как она есть, жаловалась на отсутствие командного духа. Я его и пытаюсь сейчас восстановить, разве ты не видишь? Сколько вздумается размышляй о моём якобы непрофессионализме и эгоистичности решений. Я делаю это ради всех нас, потому что Кира — обязательное добавление в нашу команду. И ты скажешь мне спасибо, непременно скажешь. А пока, — Саша выуживает из кармана мобильный, суёт немой Нине в руки, — попытайся до неё дозвониться и принести извинения за содеянное. Только попробуй пойти поперёк! После трёх часов убийственной рутины и пяти нравоучительных лекций Гаврилова Саша доползает до раздевалки и замечает уведомление о пришедших смс-сообщениях, обделённых манерами и заглавными буквами: нина с твоего позвонила мне. только что. объяснишь или дело не барское? она извинилась. чего ты ей наплела? спросила ещё, не сошла ли ты с ума. я вот и сама уже не знаю. Последнее украшено устало вздыхающим смайликом, принимающим неизбежное поражение: удачи с тренировками.

***

До Кириного общежития каждый раз приходится ехать лишние полчаса — и это без учёта пробок. Саша не отнекивается от правды, помнит язвительно брошенные в её сторону слова: философствует, значит, ездя на дорогой машине и живя на Тверской Кутузовском. Комфорт выстроенных своими руками условий жизни без сомнений разнежил её — и в один день она, зевнув себе в плечо и прослезившись, бездумно пожаловалась: — До общаги твоей переть как до Китая, слушай, особенно в позднее время. Вычитав намёк, Кира, неумело скрывшая разочарование, — только от мысли, что придётся в метро спускаться, правильно же? — потянулась к дверной ручке. — Ну куда, куда… — причитала Саша, прочно обхватив её у локтя и слегка притянув обратно. — Как сайгак прямо. Я же не то имела в виду. Обстоятельство, безусловно, дикое, — одно из тех, что с появлением Егоровой на сцене взрослого фехтования стали частью рутины, — но Сашу всё устраивает, а если ещё и не думать о подразумеваемом подтексте неуместных ночёвок, то картина рисуется отличная. Успокаивающая. Саша подозревала, что Кира может быть… домашней. Одно только подозрение, однако, всё равно не подготовило её к тому, с чем она теперь сталкивается почти каждый вечер — раз через раз. Кира хорошо, даже отлично готовит, не терпит, когда во время или после готовки оставляют горы посуды. Кира ненавидит приторные освежители воздуха, холод кафеля в ванной и жвачку с каким-либо вкусом помимо простецкой мяты. Её безупречные рефлексы, её скорость и рвение переходят и в повседневную жизнь тоже, становятся краеугольным камнем каждого её движения, молниеносного, смазанного, пока невыверенного и попросту одичалого. У неё ещё арсенала такого нет, который позволил бы сдерживать собственный потенциал, но это поправимо временем. Нет такой вещи, которая бы им не исправилась. Сашины мысли затопляются всё новыми фактами о Кире, разнящимися по степени важности, и гипотезами по поводу бытовухи, при которой она росла. Длится это недолго: она с приятно пустой головой наблюдает, как Кира тяжело косолапит вниз по лестнице, направляясь к ней. Наклоняется к своим ногам, старается усмотреть, как чужая одежда сидит на ней. Выяснилось, что Кира предпочитает Сашин домашний халат глубокого синего цвета, и он идёт ей, опять же, больше, чем когда-либо шёл законной хозяйке. Может, в этом и есть весь смысл. Кира с триумфом достигает последнюю ступеньку и взглядом, будто горячим жидким клеем, припечатывает Сашу к полу. — Чё-то ты бледная как смерть, тебе не кажется? — Не бледнее обычного. — У тебя в холодильнике, — Кира огибает кухонный островок и меж делом слегка задевает Сашино плечо, — сто пудово мышь повесилась. Спорим? Саша не отвечает. Белёсая дверца приоткрывается. Секунда молчания, потом: — С тебя сотэн. — С чего это? — Мы же поспорили. И так триста раз в день. Односторонние споры, — Кира всегда Сашу втягивает, не прилагая почти никаких усилий, — мелкие и нелепые препирательства по поводу и без. Это всё свежо. Да, знакомо, но всё равно свежо. Когда они спорят о вещах, не имеющих и толику вселенской важности, Сашу перебрасывает на годы назад, когда она и Костя могли себе позволить добрую ругань ни о чём вместо клинической ругани обо всём на свете, ставшей тошнотворной нормой. Таким образом её замечание о незакрытых шторах или болтавшихся дверцах кухонных полок однажды перешло в хирургической точности разбор её психологического портрета под соусом из «тебя отец недолюбил, вот ты и гоняешься за позолоченными чашками с выгравированной твоей фамилией». — Вытаскивай давай ножи, — деловито указывает Кира; упоминает о нужности чего-то ещё и ещё — и ещё. Дуршлаг, кажется? Саша на автопилоте повинуется всем приказам, пока не оказывается у деревянной разделочной доски. Благодаря мышечной памяти крошит петрушку на мелкие пылинки, а перед глазами лишь синева чужого — её? — халата. Под ним, конечно, затёртые штаны да футболка. Всё-таки Кира ещё не до конца оборзела. Девчонка синим ураганом снуёт по кухне, принимая всё Сашино внимание на себя и нисколько не ведая об этом. Это, наверное, более всего и удручает: она не знает. Она даже не старается. А что с ней, Сашей, станет, если Кира начнёт осознанно прилагать усилия…? Войдя во вкус и понабравшись уверенности, Саша ускоряет движения и позволяет себе не следить каждую секунду за происходящим; уставляется пустым взглядом в одну точку, и мир вокруг сереет, пока однотипная работа руками укачивает разум. — Эй, эй! Да ёп… Кира всё равно что подлетает к ней и вырывает нож из рук. Качает головой, грузно проходит мимо, раздосадованно бурча себе под нос и поочерёдно открывая всякий попадающийся на пути кухонный ящичек. Чувствует себя как дома. Ни стыда, ни совести… Саша сжимает и разжимает опустевшую — липкую — руку. Гадкое, вязкое тепло разливается по пальцам, проходит меж ними нитью. Колючий холод кусает за ногти. Она всю ладонь поперёк себе исполосовала! Будто давала клятву на крови… Кира беззлобно бубнит о том, какая Саша нелепая, и тянет за запястье, смоченной тряпкой ласково оттирая бьющую из ладони кровь. Был бы это Костя, он бы и не подумал приблизиться. Прошлые опыты научили, что Саша в моменты какой бы то ни было уязвимости готова морально уничтожить любого очевидца — и неважно, если таковым является супруг, у которого прямая обязанность — стеречь её «и в болезни, и в здравии». Но Кира непослушная. Кира глухая, когда ей это выгодно, потому и продолжает чинно очищать порез, будто делала это тысячи раз раньше и в будущем неоднократно проделает вновь. Чем дольше тянется процесс, тем острее становятся ледяные иглы, впивающиеся Саше в спину и затылок. Руку так и хочется отнять, укрыть, замаскировать, даже забыть, что она вовсе есть. — Ты серьёзно? — Кира проводит по всей длине пореза в заключительный раз. — Ты корчишься от мысли, что я тебе помогаю с обыкновенной кухонной травмой, когда видела меня в состоянии, недостойном уважающего себя человека? Саша кривит губы, будто попробовала на вкус что-то отторгающее. — Мне просто не нравится пребывать в невыгодном положении. — Значит, хочешь, чтобы я прекратила? Чужие пальцы на запястье жмут, как рубашка на несколько размеров меньше, и мысль о том, чтобы избавиться от их хватки здесь и сейчас, одновременно привлекательна и отвратительна. Правильна и неподобающа. Спасительна и разрушительна. А в глаза Саша лучше бы не смотрела… Всё как тогда, во время внезапной встречи с воспитанницами её альма-матер. Взгляд открытый, совершенно честный и освежающе прозрачный. И дерзкий, конечно — куда без этого? Кира будто говорит: «ну попробуй проигнорь, Покровская». — Нет. Ни за что.

***

Сашу разбудила громкая, дребезжащая возня на первых этажах и привела во мгновенную трезвость. Чуть кубарём не полетев по лестнице, она спустилась вниз и наткнулась на Киру — в тот час ходячую персонификацию штормящих небес. В руках у неё была сжата аптечка. Закоренелые, по выслуге лет покрывшиеся кровавой коркой спортсмены обучены не терять терпение при первом удобном случае, каков бы тот ни был, но какой процент из них всех выдержал бы общество Киры так стоически, как Саша? Для человеческой психики это всё равно что красная тряпка быку. Конечно она не выдержала. Конечно прогнулась, ощетинилась и прорычала, что обезболивающие лежат совсем в другом месте. Ну какая же Кира балда! До сих пор слабости не признаёт — даже после всех этих душевых сеансов, пробивающих на слезу, и Сашиных редчайших откровений. Так что она хитрит, как приходится в жизни постоянно, и первая объявляет перерывы, ссылаясь на собственное состояние и сдвигая фокус с Кириного. И с этим пора кончать. Никаких больше компромиссов. Саша чуть ли не взвывает. Великий человек, вспомнить которого ей на данный момент не по умственным силам, сказал, что безумие — это повторение одного и того же действия в надежде на изменение. Так вот оно, сука, что. Кира (сонная, лохматая, капризная Кира) на сухую проглатывает горсть таблеток и неприятно морщится, скривив шею, как гусак. Саша присаживается рядом с ней на тот злоебучий диван — план уговорить девку спать на нормальной кровати был, оказывается, слишком амбициозным — и измученно сгибается пополам, локтями упираясь в колени. — Мне нужно, Кир, чтобы ты говорила, когда боль становится невыносимой. Знаешь, как это? Сначала формируешь мысль, потом мозгом даёшь команду её озвучить. Да, команда проходит витиеватыми путями, но… — Господи, — балда громко ржёт, — тебе лет-то сколько? Бубнишь как бабка старая. Нависает молчание. Её правда: так не годится. Саша смягчается в лице, теле и даже характере (хотя с последним куда уж мягче?), поворачивается к Кире и, ловко перехватив импульс крепко и собственнически вцепиться в неё, как орёл когтями вцепляется в свой обед, отодвигается на пару сантиметров. От греха подальше. Только это «подальше» в любом случае слабенькая иллюзия, неэффективная галочка для успокоения. — Ясное дело, — шепчет она, и шуму от неё меньше, чем от упавшего пера, — что я всё замечаю, но мне этот момент важен. Говори, — умоляет и давится застаивающимся в глотке воздухом, — просто говори со мной. Вся мимика Киры преображается: — Говорить с тобой… Неужели Саша предложила что-то мнимо-гениальное? Нет, не сходится: в светящихся чертах слишком много нехорошего, животного и… древнего. Кира, застыдившись и вжав голову в плечи, отводит взгляд. Это страх? Такой лик у страха Киры Егоровой? Вот и вся разница между ними. Стоило только ей в тот первый раз блеснуть саблей на дорожке, как Саша открылась ей полностью и позволила себя запугать. С Кирой это случилось лишь сейчас, пусть и триггер пока не опознать, когда минули целые громогласные месяцы. Иногда и перепутать можно, кто из них на самом деле более опытный. Осознав свою позу, Кира распрямляется, как одёжка сразу после глажки. — Ну что ж, если ты желаешь, то… — Я желаю. И ничего, ни-че-го на всём белом свете не желала так отчаянно. До ломящей боли и блаженного, отупляющего забытья. В ответ Кира криво улыбается: — Тогда по рукам. Ну и ну. Значит, всё-таки не безумие.

***

Потому что настоящее безумие настало сейчас. Такого не было никогда раньше, никогда и ни с кем, но Гаврилова хочется убить голыми руками. Прецедентов нет, так что механизмам защиты опираться не на что. Переболит, простится — а как иначе? Он у неё, сволота такая, единственный. Это за ним она на самом-то деле замужем всю свою сознательную жизнь. Но разве можно такое живому человеку говорить, будучи вменяемым? Что Кира — инструмент, изживший свою полезность, что в Сборную её пустили лишь из-за Саши как персональную тряпичную куклу? Если б не прохлаждалась на стоянке, въехала бы со всей дури в ближайший столб. — То было наше последнее занятие, получается? — К сожалению… — Саша жалостливо мотает головой: собственному тренеру проиграла! — Я бы ослушалась, только он на девочках отыграется, если вдруг что, не на мне. Я этого позволить не могу. — И правда, — мычит Кира в трубку, — на него похоже. — Но это не значит, что ты не можешь практиковаться сама. Просто консьержу моё имя скажи. Или позвони и трубку дай. Вперёд и с песней. — Без… тебя? — Разве тебе это помеха? Саша не экстрасенс, но догадывается, что Кира проглатывает хриплое «да». И вдруг усмехается, будто имеет в распоряжении незаменимую составную часть великого механизма: — Не-е-ет, так не пойдёт. У меня свои планы на этот счёт. Ни один сказ, начинавшийся с этих слов, не имел счастливого конца.