Infliction

      Зажав рот ладонью, глуша истерические рыдания, растрепанная, исхудавшая женщина свернулась у подножия высокой кровати, тяжело дыша и жмурясь. Голову разрывало десятками криков и визгов, и все, как один, звучали ее собственным голосом. Под разрезанными сеткой капилляров веками лихорадочно двигались белки налитых кровью глаз, будто наяву видевших страшное, что мозг отказывался забывать. Внезапно по ушам долбанул младенческий плач, и женщина вскинула голову, смотря перед собой безумным взглядом.       Дрожащие руки отлипли от губ и уперлись в пол. Медленно, шатаясь и кривясь от ломоты в теле, она поднялась с ледяного пола и двинулась к одиноко стоящей под светом луны люльке. Та, освещенная пробивающимся сквозь тяжелые портьеры лучом, медленно раскачивалась, а крик ребенка словно околдовывал. Вызывал страх. Жуткий, непреодолимый. Такой, какой доселе женщина испытывала единожды: когда сам дьявол завладел ее телом, лишив остатков гордости. Нависнув над кроваткой, она взглянула на надрывающееся в плаче дитя. А то, будто ощутив ее, умолкло резко и распахнуло светлые глаза. И женщину пробило удушающей дрожью, когда в них она увидела своего у б и й ц у. Изнутри поднялось что-то черное, страшное. Голоса шептали в затылок «убей дьявола». Взгляд упал на зеркало рядом. Сгорбленный силуэт у кровати, полный безумия взгляд, растрепанные волосы. И горящие алым пятна на теле, как следы чужих рук, оставивших на века шрамы.       Секунда — и зеркало осыпалось осколками под босые ноги, а в длинном осколке блеснул лунный свет. Кровь с изрезанной ладони закапала на белое платье, и женщина вновь склонилась над кроваткой. Младенец, дуя щеки, все также продолжал смотреть на нее. А после улыбнулся и заурчал, протягивая ручки. И женщина, видя лишь свою погибель, замахнулась, вонзая осколок в правый глаз закричавшего безумно ребенка. Шепча «сдохни, тварь», она всадила влажное, покрытое липким и темным, стекло во второй, когда сзади на нее налетели, оттаскивая прочь от младенца. А крик его смешался с леденящим душу хохотом той, что ощутила свое спасение…       Визжа истошно, младенец вдавливал крохотные ладошки в стремительно пустеющие, вваливающиеся глазницы. Из-под пальчиков лилась глазная жидкость вперемешку с кровью. Под дикий смех обезумевшей, обесчещенной шаманки в дальнем крыле замка взвилась суета. Торопливые, судорожные перебежки прислуги, носящей тряпки и воду вломившейся в покои знахарке, что пыталась спасти стремительно слабеющего младенца. Ругань стражников, что запинывали женщину, после родов ставшую никому не нужной. Словно гром шумный коридор прорезал стук массивных каблуков. Полные бездушия, жестокости и омерзения глаза окинули крохотное, бессознательное тельце под морщинистыми руками знахарки, что тряслась в ужасе при виде вошедшего, но упорно останавливала детскую кровь.       Мужчина сморщился и перевёл взгляд на улыбающуюся, избитую шаманку, втягивая ее запах, некогда бывший сладким, цветочным, а сейчас ставший гнилым, болезненным. Полная рука с массивными кольцами на всех пальцах поднялась, давая стражникам отмашку, и под ставший ещё более тяжелым стук каблуков на тонкую женскую шею накинули веревку, потащив извивающееся худое тело в угол. Спустя минуту жуткий смех и проклятья стихли. Мертвое тело с тихим стуком рухнуло на живот, тогда как сохнущие, раскрытые глаза со стынущими слезами смотрели в узорный потолок. Раздувшаяся шея стремительно багровела, заполняясь кровью. Так же стремительно, как стихало дыхание залитого кровью младенца…