соловьиная трель

иногда случается, будто бы все на свете разом тебя и придавило, будто бы нажало на все болевые точки, со всех сторон, с разной силой. и с одной стороны больно, а с другой ты знаешь, что способен еще что-то чувствовать. иногда ленскому кажется, что он не чувствует. и дело не в упадническом и крайне романтизированном поэтами страданье, скорее он просто опустошен на какое-то время. он смотрит в открытое окно и представляет море. волны прибоем лижут песок, чайки крылом разрезают небо, а облака пушатся и парят. ленскому кажется, будто сейчас конец августа; он пытается надышаться этим морским воздухом, чтобы запомнить его так надолго, на сколько вообще возможно запомнить хоть что-то. но у него не получается, потому что вместо прилива и чаек за окном шумит город; вместо пушистых облаков — дым клубится из рабочих труб. он не смотрит на это меланхолично и не жалеет об том, скорее, жалеет он о том, что такой вид нисколько его не вдохновляет. «поэт должен вдохновляться от всего в округе», — разве не это постулат настоящего творца? владимира разрушала мысль, что он не настоящий поэт, что это лишь его мимолетное влечение, как и многое на данном этапе. он хочет, чтобы его время было потрачено не зря, чтобы все эти исписанные листы, мозоли на измазанных чернилами пальцах, ноющая спина, недосып и рассеянность, преобретенная вместе с этим — все-все это имело б значение. такое значение, чтобы жилось не зазря. женя говорит, что это все глупости. обычно он прижимает к груди изнуренную думами голову поэта, шепчет ему, что любая строчка имеет значение. чаще всего женя целует в макушку и прибавляет, что вымученные вовой стихи красивы и даже если неидеальны, то прекрасны в своей неидеальности. — ты не можешь так думать, — ленский моргает чаще. — могу и думаю. — я ничего не могу написать уже больше месяца, меня ничего не вдохновляет. женя только улыбается. они ложатся рядом и голова вовы снова покоится на онегинской груди. — помнишь, у маяковского было… — вов, ты не маяковский. такие слова могли бы и присечь в ленском всякое желание продолжать разговор, но женя тихонько поглаживал его по спине, как бы говоря, что он не смеется и не упрекает. — понимаешь, нельзя перенимать на себя чужое виденье мира. маяковский, может, и видел в студне скулы океана, но это же не значит, что все поэты должны видеть то же. — я ничего не вижу. — пожалуй, но это не отнимает твоего дарования. можно видеть образы в других вещах. женя стал вспоминать их прогулку по пролеску, когда вдвоем они набрели на усенный маленькими грибками старый жухлый такой пень. — помнишь, что ты мне про него сказал? ленский покачал головой, а женя улыбнулся, как бы окунаясь во воспоминанья: — ты говорил: «маленькая грибная семья, украшает бороду пня». я еще решил, что ты той же белены объелся и наговорил чепухи, но вот тебе факт твоего «двоемирия» или как вы, поэты, изъясняетесь? они еще разговаривали, припоминали вовины странные словечки, до жути, между прочим, поэтичные. когда онегин признался в их поэтичности, только тогда вова капельку в себя поверил. — говорят ж, что поэты ранимые меланхолики, нет-нет! не перебивай, я смотрел смешариков! — иногда женя умел шутить. — так вот — брехня. ты, мой хороший, не меланхолик, просто спишь меньше положенного. — кто бы говорил, — фыркнул вова и, совсем уж разомлевши, клюнул того в скулу. — ну, не привирай! меньше энергетиков — больше здорового сна со мной в обнимку. — какой там в обнимку, если ты постоянно придавливаешь мне волосы? — впредь буду аккуратнее. когда надоело лежать, они пили чай на кухне. уже темнело и в окне нельзя было представить даже моря, не то чтобы цветующие луга. — у фета день рождения, — невзначай упомянул вова, отпивая из фарфоровой чашки. — ну, тогда счастья ему и здоровья! ленский аж всмехнулся. это был такой смешок, которого, ты знаешь, быть не должно, но он все-таки есть, потому что черный юмор иногда тоже и смешной. — жень, так нельзя. — один разочек. перед сном они подняли прежнюю тему. женя смотрел в потолок, разглядывал рассеянный лунный блеск в лампочке. — ты думаешь, я еще напишу что-то? — я в этом уверен, тебе просто нужно немного отдыха. в комнате было свежо, поэтому оба они жались друг к другу, как птицы на проводе. — тогда давай спать до победного? — если ты проснешься раньше, ты не посмеешь встать, хорошо? — разбужу тебя. перед сном они поцеловались, коротко так, но с трепетом друг к другу. пожелали спокойной ночи. улыбнулись, и уснули, смотря в глаза напротив, с отблеском рассеянного света луны.