соловьиная трель

серое небо с низкими тучами проникло в комнату и расплылось по потолку. разводы от него сбегали вниз по стенам и воцарялась сонливость, вместе с чем-то стоячим и тягучим. комната будто удлинялась, растягивалась в широком зевке или подтягиваниях. женя смотрел на небо у себя в комнате и думалось ему, что как-то здесь все-таки ограниченно и пусто одновременно. может, ему просто не нравилась зябкость и сырость, которая появлялась каждый раз вместе с зимой. зима она ведь не сразу такая пышная и новогодняя, она не приходится тут же с колким морозцем и мандаринами. изначально ведь это зябкость и сонливость, может даже отторжение всяких холодов. женя ждал, когда декабрь наберет свои обороты и вспыхнет новогодним духом и радостью. пока что, то просто семейная трепетная тишина ожидания. семейная, потому что ленский всегда был рядом. он то тихо, то громко давал о себе знать, вечно что-то писал, рисовал, напевал, словом, был где-то под боком весь такой родной и добрый. вдвоем им легче переживать непонятность погоды. только один все никак не дождется настоящей зимы, а другой потерялся где-то в мае. — представь себе целое поле, бескрайнее такое поле, солнечное с куропатками в траве. — куропатками? — ну, да, почему нет? — не знал, что они у нас водятся. — жень, в моем поле они водятся. ленский изнывал по ушедшей теплоте, ему было недостаточно пледов и жениных объятий, поэтому один раз он твердо и уверенно потянул одеяло на пол. — ты чего? — я устал и хочу вернуть себе лето. как именно ленский хотел это сделать — неясно. женя сидел подобравши ноги, и наблюдал. вова постелил одеяло на пол, взял за уголок пледа и растянул его от дивана до стола, придавив кончики книгами. под куполом расставил два стула с высокими спинками, чтобы удержать «крышу» его маленького домика. навалил подушек внутрь, поставил на один из стульев настольную (теперь настульную) лампу с приятным таким светом, будто солнечным. — ты сделал домик, — улыбался женя, когда его за руку потянули вниз. они очутились внутри их маленького укрытия, ленский нарек его «летней нарнией». — с милым рай и в шалаше, — вова обвил руками шею онегина и вместе они каким-то образом могли ютиться в этом крохотном местечке. женя опустил голову к вове на колени и прикрыл глаза. он чувствовал как любимые руки перебирают пряди его волос и млел. тихо так и безмятежно. — здесь есть энергетики, — шепотом донеслось у самого жениного уха. — володь, я буду жить здесь до конца своих дней. они шутили и смеялись, вспоминали как было хорошо когда-то. почему-то они не считали свой шалашик побегом от внешнего мира и проблем, но если где-то в закоулках сознания эта мысль и проскальзовала, то женя с вовой шутливо ее отгоняли и считали, что сейчас могут позволить себе скрыться ото всех. — в следующий раз, я хочу оказаться на поляне, — шептал володя, засыпая. — окажемся там вместе. — мы возьмем большую корзину, будем смотреть на куропаток? — на любых птичек, каких только захочешь. — спасибо, жень. — я люблю тебя. они уснули. свернувшись и прижавшись близко-близко друг к другу, они проспали так всю ночь, не заметив, как серое небо сменилось и пошел снег. звенели снежинки. началась зима.