Сквозь тернии к счастью

Весь день в гареме царила гнетущая тишина. Перед ужином в гарем вошел распорядитель, и некоторые наложники попытались спрятаться за спины других, трясясь от страха. На этот раз распорядитель указал на вампира-полукровку, и Арсений увидел, как может побледнеть и без того бледный вампир. Он начал вставать, прощаясь мысленно с жизнью, когда на его плечо упала рука Арсения: — Сиди. Я пойду. — Так не положено, — решительно мотнул головой распорядитель, но Арсений стоял перед ним, загораживая собой остальных наложников. — А ты сделай вид, что я сам подменил выбранного тобой наложника, без твоего разрешения, — Арсений прекрасно понимал, что наглеет сверх меры, но по-другому поступить не мог. — Что ты понимаешь, человек-с-с, — распорядитель разозлился, даже хвостом мел по полу, словно злой кот. — Может, я чего и не понимаю, но ребят гробить больше не дам. Веди к Владыке. Потрясенный приказным тоном распорядитель замер, широко открыв глаза, склонил голову и действительно повел. В покоях Владыки не оказалось, зато была открыта третья дверь, за которой Арсений еще не бывал. Перешагнув порог, он замер, разглядывая низкий письменный стол, за которым сидел Владыка, разместив хвост под столом. Стоило Арсению войти, как тот отложил перо и поднялся, недовольно нахмурившись. — Ты что здесь делаешь? Кто пустил? — Сам пришел. Поговорить или в крош сыграть, если другого занятия не найдется. — Ш-шить надоело-с-с, — горгон оскалился, яростно сверкая глазами. — Нет, не надоело, как и остальным ребятам. А ты… – договорить Арсений не успел. Владыка подхватил его на руки, и в следующее мгновение спина встретилась с подушками на ложе горгона. Рот оказался запечатан чужими губами, языки их встретились и закружили в вечной борьбе, срывая сдавленные стоны. Арсений чувствовал чужое, тяжелое тело на себе, но сопротивляться не было ни сил, ни желания. Хвост Владыки между тем продвигался по его ногам от щиколоток до бедер, нежа и лаская, пока колени Арсения инстинктивно не раздвинулись, позволяя большее. Намного большее. Губы горгона пили стоны с его губ, руки разжигали пожар желания, а когда его стало невозможно выносить, Арсений с протяжным стоном прогнулся, раскрываясь еще больше. В следующее мгновение кончик хвоста сменился чем-то большим, и Арсений закричал, срывая голос, но боль схлынула через минуту, а замерший над ним в напряженной позе Владыка никуда не делся. — Это мы что?.. — выдохнул Арсений, чувствуя мощное распирание там, где его быть не должно. — Это мы… уже все? — Дура-а-ак, — простонал Владыка, утыкаясь лбом в лоб Арсения. — Зачем ты пришел? Зачем? У меня же гон! Не хочу, чтобы ты умер. — Так я, вроде, не собираюсь, — выдохнул Арсений, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Я как раз даже наоборот… — Дурак. Глупый человечек. Я же горгон. Ядовитый для всех в этом мире, кроме соплеменников, а их, увы, не осталось. — Значит, я умру не девственником, — выдохнул Арсений, понимая, что совсем не больно, зато отчаянно хочется двигаться. — Продолжим? Владыка не остался безучастным, почувствовав, как человек под ним плавно двинул бедрами, проверяя границы доступного удовольствия, и сорвался. Поначалу он пытался двигаться медленно, следя за реакцией Арсения, а когда тот начал более активно подмахивать, умоляя о большем, задвигался резко, глубоко, как раз так, как было нужно. Вскоре Арсений непрерывно кричал, но совсем не от боли, он кончил, обвив Владыку ногами и сжимая так сильно, как только мог, и горгон излился в него, содрогаясь всем телом. Арсений лежал, с трудом переводя дыхание, обнимая рухнувшего на него Владыку руками и ногами. Когда же тот зашевелился, пытаясь отстраниться, удержал, не отпуская. Максимум, что позволил Арсений горгону – это перевернуться на спину, бережно придерживая его хвостом. — А теперь рассказывай, — Арсений поерзал бедрами, устраиваясь поудобнее, и почувствовал, как из него вытекает… липкое. Захотелось пойти помыться, но опасение, что Владыка сбежит, ничего не пояснив, удержало его на месте. Владыка некоторое время помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил: — Мне было двадцать лет, когда отец позволил мне… вернее, пригласил для меня наложника. У меня тогда начался первый гон, самый тяжелый. Это одно из главных отличий горгон от нагов. Наги любовной лихорадке подвержены десять дней раз в год, весной, а с горгонами это случается каждые три месяца, но длится всего двое-трое суток. В это время мы практически не в силах себя контролировать. Тот первый раз… Я говорил, что он был самым тяжелым. Даже не вспомню, как все прошло, словно в тумане, но я прекрасно запомнил, как в муках умирал наг, с которым я провел ночь. Он медленно каменел, задыхаясь, плакал и просил избавить его от боли, но отец не позволил. Он сказал, что я должен четко осознавать, к чему приводит моя несдержанность. Я сутки просидел рядом с тем нагом, пока он не перестал дышать. Только тогда отец расстегнул удерживающие меня цепи. Отец был стар, времена его гона давно остались в прошлом, а для меня все только начиналось. Каждый раз, разделяя гон с наложником, я старался делать все, чтобы не излиться в него, даже не целовал, понимая, что и слюна может быть ядовитой. Но сдержаться удавалось считанные разы. Счастливчиков ты видел в гареме. Тем же, кому не везло, я дарил быструю смерть, чтобы не мучились. Владыка ненадолго прикрыл глаза, переводя дыхание: — Если бы ты знал, как мне жаль, что ты пришел сегодня ко мне. Прости, если сможешь. — Прощу, наверное. С чего начинается это… окаменение? — Арсений сосредоточенно прислушивался к себе, но кроме усталого удовольствия ничего не ощущал. Разве что немного побаливало то место, которое можно было назвать пострадавшим. — Пальцы на руках и ногах у людей теряют чувствительность, темнеют, а потом начинают отмирать. — А у нагов вместо ног немеет хвост? Вместо ответа Владыка перехватил его ладонь, поднес к губам и начал целовать каждый палец. Это вызвало в Арсении новую волну возбуждения. Он немного поерзал, водя полунапряженным членом по слегка шероховатой коже змеиной части Владыки. — Ты хочешь?.. — Владыка удивленно взглянул в лицо Арсения и тот согласно кивнул. — А еще я хочу посмотреть, где Владыка прячет свое самое драгоценное сокровище, — Арсений отстранился и сел верхом на хвосте, обхватив его бедрами. Пришлось, правда, немного сместиться назад, чтобы рассмотреть все досконально, но разочарован он не был. Чешуйки, еще совсем недавно казавшиеся плотной змеиной броней, легко расходились, выпуская на свободу крупный алый член, не имеющий крайней плоти. Формой он напоминал карандаш, сильно утолщающийся книзу, а капельки, выступившие на головке, так и манили попробовать его на вкус. Арсений и попробовал, смакуя на языке, пока застонавший от вспыхнувшей страсти горгон не подхватил его хвостом, подтягивая и насаживая. До конца. До самой глубины! Арсений вскрикнул и замер, получая удовольствие от проникновения, и задвигался сам, используя хвост Владыки для опоры. Сколько продлилось то безумие, никто из них сказать не мог, Арсений кончал снова и снова, утягивая за собой горгона, когда в какой-то момент вырубился, засыпая, успев прошептать: — Не вздумай устраивать казнь и покаянное самобичевание, пока я не высплюсь. Разбудила Арсения боль. Боль ломала и выгибала тело, заставляла хрипеть, извиваться до излома суставов. Где-то на границе сознания слышался голос Владыки, но слов разобрать он не мог, а потом все кончилось. Внезапно кончилось, и Арсений захрипел, не в силах втянуть воздух в коловшие сотней ледяных игл легкие. Он лежал, хватая воздух ртом, пока его губы не накрыло теплое и очень нежное прикосновение, вдохнувшее глоток воздуха, а потом еще и еще раз, пока Арсений не задышал самостоятельно, тихо постанывая от удовольствия. Ноги болели, но боль была не острой, туманящей разум, а тупой, нудной какой-то. — Я что, умираю? — прохрипел Арсений, не узнавая собственный голос, но ответа не дождался. Три слова отобрали у него все силы, погружая в крепкий сон без сновидений. Следующее пробуждение произошло благодаря запаху. Рядом умопомрачительно пахло едой. Было тепло и уютно в чужих объятиях. Он был словно в кокон заключен. Кокон из рук, хвоста и даже волос-змей, оплетавших, обвивавших, даривших уверенность в том, что не бросят, а будут вот так обнимать всю жизнь. Арсений открыл глаза и первое, что увидел, — лицо Владыки, встревоженно глядящего на него, краем глаза он заметил две переплетенные змеи, одну темно-зеленую, почти черную, а другую — нежно-голубую с перламутровым блеском. — Как ты? — Владыка чуть крепче сжал руки, отчего Арсений охнул, и тут же отпустил, извиняясь. Арсений прислушался к себе и кивнул: — Нормально. Есть очень хочется. И помыться. Но сначала есть. Арсений попытался сесть, но упал обратно, потому что волосы больно рванули. Вернее не волосы, а… а… — Это как… так? — широко открыв глаза, Арсений наблюдал, как голубые змеи, растущие из его головы, лениво расплетали свои объятия со змеями Владыки, чтобы он мог подняться. Осознание произошедшего медленно доходило до Арсения, но для подтверждения сумасшедшей мысли он повернул голову, отыскивая свои ноги… которых у него не было. Ноги заменил хвост. Перламутрово-голубой, раза в четыре короче хвоста Владыки, но ведь хвост! — Вот так финт хвостом. Как?.. Арсений мог бы запаниковать, но страшная слабость едва позволяла держать прямо спину и не опускать голову, куда уж тут устраивать истерики, бить посуду и кидаться подушками, выясняя, что за фигня происходит? — Я могу только предположить, Ассе, — расплетя свой хвост, обвитый вокруг хвоста Арсения, Владыка поднялся, подхватывая на руки и усаживая поудобнее, прежде чем подвинуть столик с ароматно пахнущей едой. — Давно, еще в детстве, я читал о таком. Древние горгоны могли обращаться в людей, и если горгона рождала человеческая женщина, он имел ноги вместо хвоста. Такому горгону нужен был толчок для преображения в виде семени истинного горгона. Тогда это показалось мне забавным, ведь древние горгоны давно вымерли или ушли в иные миры. Видимо, ты один из таких потомков. Мой гон не убил тебя, а спровоцировал преображение, хотя я и боялся, что ты не выживешь. Десять дней превратились в кошмар. Объясняя, Владыка брал кусочки мяса и подносил их к губам Арсения, а тот молча жевал, переваривая полученную информацию. — Значит, я теперь горгон? Ядовитый? — Очень, — Владыка облегченно рассмеялся, предлагая попить молока. — Если разозлишься на кого-нибудь, можешь в него плюнуть. — Всю жизнь мечтал плеваться в окружающих, — Арсений сыто вздохнул, отказываясь от очередного куска. Нет, глазами он все бы съел, но в желудок не лезло. Разве что попозже. Вот закроет он глаза на мгновение и… — Поспи еще, мой хороший. Супруг мой, — Арсений почувствовал, как губы владыки касаются его виска, руки укладывают на горячее тело, обнимают, обвивают, укутывают. И остается только один вопрос, срывающийся с губ почти уснувшего Ассе. — Звать тебя как? Не буду же я мужа звать Владыкой. — Ашу, — прошептал Владыка свое имя в ушко, после чего прихватил мочку зубами, едва ощутимо прикусывая. Следующее пробуждение вновь началось с кормежки, а потом Вл… Ашу отнес его в свою ванну-бассейн, оказавшуюся очень удобной для двух горгон. Потом вновь сон, еда, сон и еда, пока однажды Ассе не проснулся, чувствуя себя полным сил. Потянувшись, он ответил на поцелуй Ашу и облизнулся: — Есть хочу. И размяться надо, а то от слабости мышцы дрожат, как желе. — Тогда начнем с купания, потом еда и прогулка. Арсений с сомнением посмотрел на свой хвост, прикидывая, как он теперь должен им пользоваться, а когда Ашу подхватил его на руки, только рукой махнул. Хочет носить на руках? Пусть носит. И кормит. И холит-лелеет. А еще… — Гарем распустишь? — Конечно. Дам денег тем, кто домой захочет вернуться, или найду покровителей, если захотят остаться. — Хорошо, ребята будут рады, — Ассе с удовольствием потянулся, оказавшись в теплой воде. Рядом с бортиком оказался столик с едой, принесенный слугами. Ассе поймал на себе их восхищенные взгляды и… гордо вскинул голову, а его змеи поднялись вверх, свиваясь в единый клубок и вновь стали волосами, только уложенными в сложную прическу, не касающуюся воды. — Кажется, быть горгоном весело.