Любить Стилински

Наши дни Плечи и шею обдало морозной прохладой. Стайлз поежился и натянул одеяло по самый кончик носа. Со стороны веранды раздалось клацанье когтей об пол. Одеяло начало уползать с кровати. Стайлз мужественно изображал кого-то дохлого до того момента, пока на него не запрыгнул покрытый инеем волк. Стилински взвизгнул и завозился, придавленный большим зверем. - Дерек!! – возмущенно сопел Стайлз, оттягивая за ухо нагло вылизывающую ему грудь волчью морду. – Хорошо погулял, я смотрю. Волк поднял голову и недовольно клацнул зубами возле запястья Стайлза. Стилински разжимает пальцы и убирает руку без резких движений под довольным взглядом оборотня, облизывающего нос широким языком. Волк поднялся с теплого сонного тела и передвинулся ниже, подцепив клыками единственную деталь одежды на человеке – пижамные штаны. - Не надо, - вздрогнул Стайлз, не делая, впрочем, попыток остановить. У него и волка Дерека была проблема. Она возникала постоянно перед полнолунием. – Прекрати. – Стайлз каждый раз боится, что Дерек не остановится. Оборотень еще какое-то время продолжает нависать над ним, уткнувшись носом Стайлзу в пах, но, все же, отстраняется и неохотно спрыгивает с постели. - Дерек, - тихо зовет Стилински покидающего спальню оборотня. Волк замирает, но не оборачивается. – Я тебя люблю. – Стайлз пытается вложить в эти слова все, что чувствует в данный момент. Дерек уходит в ванную, а Стайлзу кажется, что сотни маленьких электрических проводков окутали теплом его сердце. Он падает обратно на подушку и закрывает глаза. Дерек моется не меньше часа в отличие от Стайлза, который не всегда уверен, что даже намочился полностью. Стайлз жмурится и представляет Дерека лежащим в ванне, наполненной ароматической пеной и солью, а вокруг по ее краю плавают желтые уточки, мерно качаясь на волнах бульбочек джакузи. Стайлз уже видит, как одна самая смелая уточка проплывает между расставленных ног Хейла, который невозмутимо за ней наблюдает. Она плывет все выше, Дерек поднимает руку и стреляет в нее. Стилински хмурится и выныривает из сна под звуки пальбы, сонно трет глаза и слышит радостный вопль отца: - Аха-ха, съел, Питипет! – Стайлз не замечал за отцом садистских наклонностей раньше, до такой степени, чтобы заменить игровое оружие на табельное. А вот о том, что мэр – адреналиновый наркоман, он знал лет с одиннадцати. Стайлз думает, что он - единственная сова в Beacon Hills. Пять утра – Дерек возвращается с прогулки, 5:30 – папа и Питер выходят играть в пейнтбол именно с той стороны особняка, где на Рождество расположились Хейл и Стилински младшие. Никто из них не понимает, почему на завтраках Стайлз ни с кем не разговаривает и пилит с особым остервенением несчастный блинчик или яичницу. С улицы донесся особо виртуозный мат шерифа. Это Питер опять подкрался и насыпал Стилински старшему снег за шиворот. Вчера утром Стайлз наблюдал эту картину и позавчера - тоже. Сейчас по плану папа сделает подсечку, и они с Питером будут валяться в снегу, как два тюленя. Детектив Стилински сам не рад, что они с Дереком приехали за три дня до Рождества. С некоторыми подробностями личной жизни своего отца Стайлз не хотел бы быть знаком. Например, наблюдать, как отец слизывает с разбитой губы Хейла кровь, а Питер вжимает его в себя, безумно улыбаясь. У них все чересчур: слишком жестко, слишком кроваво. Стайлз открыл один глаз и посмотрел на часы. Скоро появится Дерек, значит надо вставать, иначе потом он при всем желании сделать этого не сможет. А впереди по плану приготовление праздничного ужина и Рождественского обеда. Эту почетную миссию возложили на младшее поколение. Ну, как возложили... Просто в семье Хейлов принято готовить индейку под клюквенным соусом, а Стилински всегда подавали к столу фаршированного рисом гуся. Дерек напирал со своей индейкой, Стайлзу было по барабану что есть, лишь бы вкусно, чего нельзя сказать о Стилински старшем, который послал Хейла младшего и его индейку вслед за клюквенным соусом. Дерек потребовал от Питера приструнить свою слишком вольно ведущую себя пару, и на этот раз был послан родным дядей. Пока Хейлы не сцепились, а они уже мерились у кого клыки длиннее, Стайлз предложил выход: на ужин в сочельник к столу подадут индейку Хейлов, а на обед уже гуся. У всех были недовольные, но согласные лица. Поэтому, раз Дереку надо больше всех, то ему и готовить, а Стайлзу досталось как миротворцу. Стилински поднялся с кровати и подошел к окну, за которым раскинулся шикарный парк с массивным фонтаном по центру, возле которого шериф то ли душил, то ли обнимал мэра. Стайлз не мог понять, что чувствует, рассматривая через стекло двух дорогих ему людей. Они словно мстили друг другу, осознанно и не очень. Стайлз помнил каким добрым, заботливым и улыбчивым был его отец с мамой и каким сломленным выглядел первое время после ее смерти, пристрастившись к алкоголю. Шериф не мог простить себе, что не уберег любовь всей своей жизни, не разглядел надвигающуюся беду. Оба Стилински оказались не готовы к тому, что она их бросит. Стайлз моргнул, выходя из оцепенения и весело фыркнул, наблюдая за парочкой. Шериф что-то с жаром втолковывал Хейлу старшему, который возводил глаза к небу и иронично кривил губы. И пусть отец стал злее и циничнее, но он больше не страдал запоями. Стайлз точно знал, кого за это благодарить. Их странные отношения – не его дело. Как неоднократно говорил шериф – с кем поведешься от того и озвереешь. Стилински младший бросает последний взгляд за окно, где Питер играючи подхватывает шерифа на руки и кружит, опешившего от подобного обращения мужчину, и выходит из спальни, прихватив с собой футболку и джинсы. Не помешает принять душ, чтобы окончательно проснуться. После совместного завтрака младшее поколение уединяется на кухне. Шериф Стилински уезжает, чтобы покормить Монстра, который с лета живет в его доме. Стайлз смотрит на Дерека, мастерски орудующего ножом, и счастливо улыбается. Все таки ему очень повезло: папа остается с Питером, Монстр с папой, а у него есть Дерек. Хейл ловит его взгляд и прекращает свое занятие. Его глаза начинают светиться, когда он огибает стол и подходит вплотную к Стайлзу. Дерек шумно дышит ему в затылок, чуть наклоняется, обдавая горячим дыханием шею и вынимает ложку из подрагивающих пальцев Стайлза. Хейл расстегивает молнию на джинсах Стилински и стягивает с жилистых крепких бедер, оголяя светлую кожу ягодиц. Стайлз не носит нижнее белье, за полгода он привык. Он стаскивает болтающиеся на икрах джинсы и упирается ладонями в столешницу, чуть прогибаясь, и Дерек вводит сразу два пальца, смоченные слюной. Стилински проглатывает стон и опускает голову, выставляя на обозрение беззащитно выступающие позвонки. Дерек рычит, прикусывая его загривок выросшими клыками, и вгоняет член полностью. С такими сексуальными запросами, как у Хейла, Стилински точно придется сшивать свою задницу. Рядом мирно булькает рис под мерные поскуливания Стайлза. Дерек поднимает ему правую ногу, заставляя опереться коленом о край стола. Стайлз дрожит всем телом, завывая на одной ноте, выгибается дугой, глубже принимая в себя Хейла, и заводит руку назад, судорожно вцепившись в волосы Дерека. Где-то в доме расположился Питер, обладающий прекрасным слухом. Стайлзу стыдно за свое поведение и громкие стоны. Хорошо, что дворецкого и прочей прислуги нет в доме. Отец был против того, чтобы ему прислуживали, а Питер только рад поухаживать за своей привередливой парой. - Чувствуешь? - шепчет Дерек, вылизывая кожу Стайлза за ухом. – Ты принадлежишь мне. – Стайлз забывает о стыде, о том, что отец скоро вернется и обо всем остальном, что крутится в его голове, слушая этот голос. Он распахивает глаза, чувствуя, как Дерек скребет когтями по его животу, словно хочет увидеть, как его член изливается внутри Стайлза. На особо яростном толчке, Стайлз закусывает губу и кончает, обессилено цепляясь руками за навесной шкафчик. В его мутном отражении Стайлзу чудятся красные глаза из его снов. Он вздрагивает и Дерек аккуратно выходит из него, благодарно целуя в каждое плечо. Вечером приезжают Скотт, Эллисон и Айзек. Стайлз выходит их встречать. В это Рождество все только самые близкие, ведь Рождество – семейный праздник. *** Мне любовь твоя дорогой ценой... Ты судьба моя и мой враг лихой. За тобой иду в мглу кромешную, Обрывая прошлого нить безгрешную. Ты играешь мной, и теперь я слаб. Без души живу – твой навеки раб. Погребен живьем в четырех стенах, И во сне меня душит дикий страх. Серебром луны цепь сдавила грудь, Не проклясть тебя, не с пути свернуть. Оглянуться бы, да исправить все, Но Фортуна мне выдает не то. И горят огнем алые глаза, А когда-то в них были небеса.