chinese lessons

– Это не юй, там нет такого звука! Ну, Донхек, я же показывал – нечто среднее между «у» и «ю», ты должен голосом сделать галочку, понизить его, а затем снова повысить… Типа как когда тебя блевать тянет, но ты все же сдерживаешься, ок?! – Вот поэтому Чону и бросил тебя, гэгэ, – обращение «гэгэ» Донхек выделяет саркастически-насмешливым тоном, захлопывая учебник. Парень потягивается, поднимаясь с кровати, пока Юкхэй копошится рядом, бурча что-то про «ленивых корейцев», «просто признай, что языки – это не твое» и «с Чону мы расстались не поэтому, ты же зна-а-аешь». Донхек не реагирует на слова друга, а только кисло переводит взгляд с настенных часов, что показывают пятый час вечера, и на окно, за которым уже зажигаются фонари в попытке придать декабрьским сумеркам в метели немного романтики. Получается ровно так же, как и с третьим тоном китайского у Донхека – то есть никак. Юкхэй с умалишенной улыбкой играет с гирляндой, которую мама Донхека заботливо повесила на стену для «хотя бы какого-то новогоднего настроения», слишком часто нажимая на переключатель. В итоге, конечно же, останавливается на режиме бешеных разноцветных огоньков, от которых у Донхека болит голова. А Юкхэю круто вот – иногда Донхек ему даже завидует и думает, что его другу точно лет пять. Сейчас Донхек уже даже не помнит, почему вообще захотел изучать китайский. Кажется, это была какая-то историческая дорама, в которой были безумно красивые костюмы, ужасно смешные лысые принцы с сиротливыми косичками. И ни единого понимания того, о чем вообще герои говорят. Они так кривляются? Ругаются? Признаются в любви? Донхек решает, что будет очень круто, если он возьмет и начнет изучать такой красивый и недоступный язык, как китайский – все будут восхищаться и завидовать, о да. Возможно, он наконец постигнет Дао и поймет, к чему вообще все, что он делает в этой жизни. Ну, а на вершине ступеней просветления, конечно же, – драгоценная возможность холодными вечерами смотреть китайские дорамы и рыдать в подушку, понимая каждое слово и комментируя на языке Конфуция. Прекрасно. С постижением Дао все стало туго еще на стадии знакомства с витиеватым произношением и небольшой истерикой по поводу заучивания нескольких тысяч иероглифов. И если с письмом все оказалось не настолько плохо – память, в целом, особо не подводила, то часть с чтением вслух и построением фраз… Отдел мозга, отвечающий за речь, явно не справлялся с поставленными задачами, а безумная идея заниматься самостоятельно по видеоурокам провалилась еще быстрее, чем Донхек научился писать иероглифы «я» и «ты». Единственный владеющий китайским друг, он же сосед по галерке Вон Юкхэй, сначала думал, что его неугомонный ветреный друг просто пошутил. Уговоры в духе «я, вообще-то, из Гонконга, у меня сильный кантонский акцент, а тебе же нормальный путунхуа нужен», Донхека мало волновали – на тот момент он понятия не имел, что такое путунхуа, и что мандарин – это не про мандарины. А жаль. Мандаринов очень хотелось. Особенно в преддверии нового года. Хоть как-то бы скрасить эту промозглую темноту, которая так и норовит пропитать тебя через кожу, ох. И пока Донхек таки выпроваживает друга после очередного неудавшегося занятия домой, он думает, что, видимо, попытка подружиться с китайским, как и некогда попытки полюбить зиму и проникнуться всей той пафосной «атмосферой», – все отправится в одну мусорку. Парень со вздохом выключает невротично мигающую гирлянду и, поежившись, решает прогуляться до ближайшей кофейни. На автомате зачем-то закидывает в рюкзак пропись и тетрадь в надежде еще разок попытаться пройти этот дурацкий урок про погоду, в которой столько слов с чертовым третьим непроизносимым тоном. Снег куцыми островками мостится на газоне. Сам Донхек, закутавшись в колючий шарф и слушая рождественские задорные, не по погоде, песенки, ступает по голому асфальту, пока под его ногами хрустит, увы, всего лишь реагент от гололеда. Нетленные хиты про елки, любовь и «да будет снег» – скорее долг, чем реальное ощущение приближающегося праздника, но Донхек привык-таки не терять надежду. Он же позитивный человек, в конце концов. Который пусть и превращается каждую зиму в угрюмого ворчуна – вянет, как тот самый цветок подсолнуха, забытый с лета на страницах дневника. В кофейне мило – это все, что может сказать Донхек. Заведение самое обычное и сейчас, конечно же, на стенах и в строках меню, в одеждах бариста полно красного, зеленого, брызгов цвета и света. Донхек привычно вяло улыбается Марку, стоящему за стойкой. – Горячий шоколад на овсяном молоке, как обычно? – учтиво уточняет он, а Донхек слегка покусывает сухие губы. Иногда хочется в жизни перемен. – Давай на соевом, – хотя бы таких. Вкус едва ли отличается при смене молока, но Донхеку уже и неважно. Он плюхается на один из своих любимых диванчиков возле окна, раскладывая тетрадки и разноцветную канцелярию. Напиток он предусмотрительно отставляет подальше от листков, а затем «Last Christmas» уступает место видео на ютубе, где симпатичная девушка с выразительной артикуляцией объясняет, как правильно описать погоду за окном на языке Поднебесной. – Ся! Йю-ю-у-у… Ся ю-ю-у-э, – старательно тянет Донхек вслед за ней, помогая головой, но получается все же не очень. Парень откидывает челку с глаз, отпивает глоток подостывшего напитка и пытается снова: – Ю-ю-юй… Ся… – Вообще-то, там снег идет, – раздается вдруг негромкий смешок, и Донхек едва не роняет телефон из рук. На мгновение ему кажется, что у него уже голоса в голове от переутомления заговорили, но, подняв глаза, парень видит незнакомца, который слегка насмешливо склонил голову, застыв со своим напитком около диванчика Донхека. Донхек, у которого в ушах все еще щебечет та китаянка о ненастной погоде, недоуменно оглядывает того, кто нагло прервал его занятие. И только спустя еще долгую секунду произносит: – Что? – Ну, – незнакомец осторожно присаживается напротив, с легким любопытством поглядывая то на тетради, то на обескураженного Донхека, – ты так усердно пытался сообщить всем посетителям, что сейчас идет дождь, при том, что сейчас вообще-то идет снег. А затем парень повторяет «сейчас идет снег», только уже на китайском. На чистом китайском, который звучит даже лучше, чем у той китаянки с видео или Юкхэя. Донхек готов подавиться непонятно чем, ведь шоколад он явно сейчас не пьет, но этот наглец так замечательно выговаривает дьявольский третий тон в слове «снег», который такой же дьявольский, как и в слове «дождь». Незнакомец продолжает поглядывать теперь уже с краткими беззлобными усмешками на донхековы каракули в прописях, то снова на самого Донхека, который нещадно тормозит, пока не спрашивает в лоб: – Ты китаец? – потому что за те пару минут сверления глазами национальную принадлежность установить почему-то не удалось. – Этнически я кореец, но родился и вырос в Гирине – это на севере Китая. Донхеку требуется еще несколько секунд для загрузки мозговой системы, пока на фоне играет беззаботная мелодия с колокольчиками, а все-еще-незнакомец-который-кореец-или-китаец-я-не-понял неспешно отпивает из стакана. – Значит, ты говоришь на мандарине? – с прищуром уточняет Донхек. – Это же не кантонский? – Ага, мандарин, – кивает тот, – кантонский, если честно, я практически не понимаю, хотя у меня есть друзья в Гуанчжоу. – Круто, – выдыхает Донхек. Перезагрузка мозговой системы приводит к переключению концентрации внимания на внешность человека напротив. И затем краткий анализ показывает, что новый собеседник очень даже симпатичен, а ярко очерченные черты лица в игривом свете кофейни придают немного эльфийский вид тому. А еще этот незнакомец, кажется, никуда не спешит, а у Донхека внезапно открылось второе дыхание и, кажется, новые способности к языкам. – А ты не научишь меня произносить третий тон? – выпаливает он, не задумываясь, что, собственно делает. Ну, по идее, он всего лишь просит об исключительно учебной услуге, тем более, тот незнакомец заговорил с ним первым. Ладошки слегка потеют, и Донхек ощущает себя немного глупо, почти в замедленной съемке следя, как задумывается на мгновение парень, поправляя очки в модной оправе на переносице, а затем пожимает плечами: – Ну давай. И, с ума сойти, они действительно следующие двадцать минут только и делают, что старательно машут головой, кривят губы в попытке родить – Донхек это не может назвать по-другому – драгоценный правильный звук. И на двадцать первой минуте, в аккомпанемент Синатре, Донхек произносит фразы «идет снег» и «идет дождь» как истинный мандарин. – Вау, кажется, я правда постиг Дао, – выдыхает Донхек, думая, что стоит заказать еще что-нибудь от пересохшего горла. Он смотрит в чужой стакан, только сейчас понимая, что там чай, кажется, зеленый. – А «чай» в китайском тоже небось с третьим тоном произносится? – хмыкает Донхек, заставляя того засмеяться: – Со вторым. Между прочим, здесь он очень вкусный, попробуй, – предлагает с все такой же слегка насмешливой улыбкой. Донхек чувствует легкое смущение и еще более мимолетное чувство вины, ведь он заставил незнакомого человека заниматься с ним китайским, пусть он и сделал за эти двадцать минут то, что не получилось у Юкхэя за два часа. Вновь не особо отдавая себе отчета в действиях, он сообщает, что угостит новоиспеченного учителя в благодарность и… Ну, просто так, наверное. Парень усмехается, качает головой, но соглашается. Марк все так же приветливо улыбается, пробивая заказ, а зачем почему-то подмигивает Донхеку. А когда бариста протягивает источающие манящий пар напитки, Донхек видит аккуратным почерком выведенное на одном из стаканов: «Ренджун». – А я Донхек, вот, – кивая головой на чай, сообщает парень, и Ренджун, с довольной улыбкой ответив «спасибо», закрывает глаза, наслаждаясь терпким запахом. – При-ятно познакомиться с тобой, – почти по слогам произносит Донхек уже на китайском, и получает еще одну кроткую улыбку: – И мне тоже, Донхек, – тоже на китайском, но, конечно же, произнесенное несравнимо более прекрасно и мелодично. Донхек думает, что, может быть, все не так плохо. Все абсолютно ужасно, спустя неделю понимает Донхек. Глубокие тернии китайского языка, что тысячелетними корнями глубоко пробирались в землю и дебри нервной системы Донхека, заставляют его возмущенно пыхтеть и переделывать одни и те же задания по три раза, а мозг – почти что кипеть. Плюс, этот загадочный обладатель идеального произношения и медового голоса Хуан Ренджун оказывается той еще саркастичной заразой, которую Донхек подкалывает все то время, когда они не занимаются китайским – то есть, каждые тридцать секунд. Юкхэй, глядя на все это, немного дуется, что Донхек вот так взял и променял его на какого-то корейца, который слишком много о себе думает и мнит из себя невесть что. Донхек отмахивается и не спешит рассказывать, что язва Ренджун, которого раздражают гиперактивные люди (как Донхек, например), он же студент вокального отделения института искусств, прекрасно не только изъясняется на китайском, но и поет, подыгрывая себе на пианино что-то из репертуара Троя Сивана. А еще Ренджун любит старые мультфильмы про муми-троллей, смотреть на звезды и долгие вечера с тихими разговорами за чашкой чая. И Донхек, который не любил ничего из перечисленного, спустя короткое время находит себя на пушистом ковре в комнате Хуана, пока тот вкрадчиво рассказывает ему какую-то китайскую легенду, связанную с Лунным новым годом. И, хотя до традиционного китайского нового года еще далеко, а впереди всего лишь обычный календарный, переполненный европейскими стереотипами, Донхек внимательно слушает, заучивает новые слова. А на полях тетрадки то и дело среди иероглифов мелькают те, что означают фамилию и имя его нового друга и учителя по совместительству. Донхек раз за разом старательно вырисовывает каждую черту, а затем возле символов рассыпаются такие детские каракули-звездочки. Он думает, что это забавно, нет, даже мило. Кажется, он считает иероглифы чужого имени самыми красивыми из всех тех, что ему довелось изучить за эти несколько недель. – Китайцы так долго не выводят каждый иероглиф, – выдыхает Ренджун неожиданно куда-то возле шеи, заставляя Донхека выронить ручку. Он тут же обиженно надувает губы, пока с щек по подбородку и вниз скачут красные пятна от смущения, вероятно. Хуан наблюдает внимательно, сделав шаг назад, а в глазах хитро-хитро что-то блестит – и это не гирлянда, и даже не свет от настольной лампы. Донхеку даже слегка не по себе, потому что Ренджун в такие моменты выглядит так, будто знает какой-то страшный, очень-очень большой секрет – а ему только и остается, что покусывать нервно губы и думать, какой же именно. Хотя, за два дня до Рождества, когда у Донхека все мысли не о долгах по трем предметам и грядущей сессии, и даже не о экзамене по китайскому, который ему захотелось сдать весной, по неровно отдающемуся биению сердца все же можно догадаться. Удары учащаются, когда Ренджун отставляет свою вечную чашку с чаем и вновь чуть наклоняется к нему. Донхек слушает чужое глубокое дыхание, пытаясь подстроить свое и мысленно умоляет свое лицо остыть. Ренджун совсем по-доброму улыбается, наконец произнося: – Но ты и правда очень красиво их пишешь. Донхеку требуется немного времени, чтобы вспомнить, что они говорили об иероглифах. Прописи выглядят так, будто лежат брошенными не пару минут, а целую вечность, пока сквозняк из приоткрытой форточки лениво играет с трепещущими листочками бумаги. Они смотрят друг на друга еще с небольшую вечность, пока Ренджун не тянется, чтобы выключить лампу. В еще сильнее окутавшем их полумраке комнаты глаза Хуана мерцают даже ярче, и Донхек не в силах сдержать глупой улыбки. Ренджун делает пару шагов назад. Донхеку становится немного холоднее. – Посмотрим фильм? – предлагает Хуан, делая взмах рукой в сторону ноутбука, и Донхек энергично кивает. Ренджун отдает ему устройство, и Донхек открывает последнюю серию китайской фэнтезийной дорамы, в которой обыкновенно сочетаются до нелепого смешная графика и ужасно сладкая история любви главных героев. В целом, все как любит Донхек. И Ренджун, в чем тот, конечно, никогда не признается. Ренджун устраивается на все том же пушистом ковре рядом с Донхеком, который по забывчивости или все же намеренно то и дело задевает плечом сидящего рядом парня, но Хуан, кажется, перестает возмущенно пыхтеть, как еще совсем недавно. Донхек не любит долгие размышления – разве что о бесконечности Вселенной, но точно не о собственных эмоциях и чувствах. Он чувствует порыв, который точно уже не мимолетный. Он думает, что должен попытаться. И, делая усиленно вид, что следит за происходящим на экране, проговаривает про себя в голове. Три важных слова, и в каждом есть этот ужасный третий тон, который, в конце концов, Донхеку подчинился. Это в какой-то степени даже символично. В один момент, когда принц говорит принцессе трогательные слова любви, губы Ренджуна трогает мягкая улыбка, и Донхек честно зависает. Для верности вновь в голове проговаривает слова. Экран темнеет с появлением титров, Хуан моргает, тянется, чтобы опустить крышку ноутбука. Света вновь становится между ними совсем мало – по крупицам собирай, и Ренджун замирает на месте. Он будто знает и ждет того, что сейчас произойдет. – Ренджун, – слегка охрипло произносит Донхек, подаваясь немного вперед. Ренджун молча смотрит, как Донхек осторожно берет чужую прохладную ладонь в свою и вновь встречается с мерцающими огнями в глазах напротив, что будто отблески тех самых галактик, о которых Хуан так грезит. Донхек делает глубокий вдох. – Ты мне нравишься. И каждый из тонов он произносит правильно. И не только потому что усвоил произношение, но и потому что звучит абсолютно искренне. И в обоих случаях все это – из-за него. Из-за Хуан Ренджуна. Донхек еще осторожнее и совсем невесомо касается губами щеки, дабы Ренджун случайно не подумал, что тот просто слова отрабатывает или шутит. Нет-нет. Когда Ренджун молчит еще следующие несколько секунд, Донхек готов задохнуться, но ладони чужой не выпускает. Хуан смотрит-смотрит, заглядывает словно куда-то, а затем будто оттаивает, смягчается, касаясь теплого лба Донхека своим и улыбаясь шире. С той же хитринкой, но без усмешки, нежно, так, как на Донхека он еще не смотрел никогда. – Ты мне тоже нравишься, Донхек, – шепчет он в ответ. Тоже на китайском. А потом его губы находят другие, искусанные. Ренджун выпускает свою ладонь, чтобы позволить пальцам взъерошить высветленные волнистые волосы Донхека, а тот, не в силах сдерживать улыбку и рвущуюся из него нежность, как одеялом укутывает Хуана в свои объятия. На часах около девяти, за окном тихо кружатся мелкие снежинки, а Донхек, кажется, полюбил зиму. И третий тон в китайском языке. И Ренджуна.