Амортенция

Джеймс пахнет ранней весенней зеленью и влажной корой деревьев. Дубовым мхом и немного шалфеем. Сладкой выпивкой, хлопковыми рубашками и тем ужасно насыщенным парфюмом, который они с Сириусом купили на двоих в Хогсмиде и который Уолсон заклеймила отвратительной жижей, а потом как-то привыкла. Ремус пахнет грушевым пирогом и остатками книжной пыли на ладонях. Сливочным пивом и тёплой шерстью вязаного свитера. Чёрным перцем в дни растущей луны и немного имбирём в дни убывающей. Утренними тостами с малиной, и кровью после трудных ночей. Сириус пахнет вечерним туманом и морской солью. Разряженным воздухом, из-за которого бывает тяжело сделать вдох. Табаком; застрявшим в волосах и одежде дымом. Собачьей шерстью, когда неосторожен. Липкой смолой и османтусом. Горьковатым кофе по утрам. Эти запахи смешиваются в носу Уолсон ежедневно, мерцают, перекликаются с апельсиновой Лили и ежевичной Марлин; медовой Мэри и вишнёвой Доркас. Эти запахи с ней в гостиной Гриффиндора, девичьей спальне, на уроках, в коридорах и кабинетах. Они стали частью самой Элизабет, которая свой запах определить не может. Одна девушка говорила, что пахнет Уолсон чем-то резким и сладким, алкогольно-согревающим. Полоска на этом не циклится, она вообще об этом не думает. Не думала. До определённого момента. После случая с амортенцией в ней что-то щёлкнуло. Неосознанное стало осознанным: раньше Элиз просто отмечала про себя, нравится ей чужой аромат или нет; теперь же повсюду чудится что-то глубокое — собачьи повадки в их стае не только у Сириуса. Уолсон тянется обнять МакКиннон и чует, что к её аромату добавился новый, горьковатый и терпкий; она извиняется перед МакДональд за выходку в туалете и ловит на её плече запах чужого следа, солнечного и обветренного; она курит в туалете с Доркас и слышит от неё сладость фруктового блеска Марлин; она перехватывает пресловутый запах листвы в волосах Эванс и косится на довольного Поттера. Вокруг неё ароматов так много, что теперь на каждом хочется остановиться, но ещё немного, и голова начнёт жестоко кружиться. Беспокоит Уолсон другое: к этому бесконечному циклу запахов добавилось что-то ещё, новое, притащенное извне. Так не пахнет никто на Гриффиндоре. Так не пахнут даже ребята из других факультетов — любители потусоваться с Мародёрами. Элиз первым делом приписала подозрительный аромат Бродяге, когда тот случайно налетел на неё в коридоре и был остановлен твёрдой рукой. Что-то очень его, похожее, р о д н о е . Но не совсем, мимо, то ли недобор, то ли перебор. Этот запах вбился в нос, пристал, расположился по всем дыхательным путям и наотрез отказался покидать. Уолсон во снах чудится ответ на свой вопрос, но она, дура такая, сны не запоминает. Может только прикрывать глаза и видеть что-то тёмное и расплывчатое. Всю энергию пытается пустить на поимку шутника, подлившего им амортенцию, но это оказалось труднее, чем она думала. Воспоминания о том дне до сих пор плетутся позади, очень слабые и нечёткие. Аромат проник в мозг, запомнился, но ни от одного из мимо проходящих людей Полоска его не чуяла. Ей стало казаться, что, может быть, это её запах, может, она научилась распознавать саму себя, но задать вопрос «во мне что-то изменилось, правда?» среди Мародёров она не решилась. Бредово, но передумала в последний момент, посчитав навязчивой паранойей, не имеющей смысла. Может, она слетает с катушек, кого это волнует. Пусть оно чудится повсюду, рано или поздно это закончится, правда?

***

День, неделя, месяц. Она смирилась и почти успокоилась, привыкла. Аромат никуда не ушёл, только стал немного слабее, но не забылся. Элизабет клинит каждый раз, когда она оказывается слишком близко к Сириусу, потому что кажется — вот же оно, почти, ещё немного и… и никогда не бывает точь-в-точь. Полоска роет носом холодную лесную землю в полнолуние, следуя за Лунатиком, и даже в такие моменты запах полностью не покидает её. А потом, в обыкновенный будничный четверг, перепрыгивая через несколько ступенек, она впервые ловит этот запах в воздухе от кого-то извне. Не из своей памяти, а прямо здесь, сейчас, от человека. Рёбра неторопливо расходятся на недоверчивом глубоком вдохе. Хвоя, можжевельник, проливной дождь. Аромат сумасшедшей волны, бьющейся об утёс; ночного сквозняка, от которого холодно босым ногам. Снова табак, почти как у Сириуса, но почему-то нет гари, жара и дыма. Элизабет замирает на последней ступеньке и не успевает подумать, прежде чем резко обернуться — любопытство берёт верх, сопротивляться она не умеет. По той же лестнице проходят один за другим студенты, но Уолсон быстро замечает цель и ни на кого отвлекаться не может. Регулус Блэк. Мокрые волосы Регулуса Блэка. Идиотка. Спрыгивает вниз до картины, тормозит и смотрит на него, пока тот вальяжно болтает с однокурсниками, ожидая, когда лестница поменяет направление и выстроится в нужный маршрут. Ткань форменной рубашки снова натягивается от медленного вдоха Полоски. Она злится. Очень злится на Регулуса и даже на Сириуса. На ублюдка, подлившего амортенцию. На себя. И на этот запах, из-за которого почему-то трудно сосредоточиться. Хвоя. Такая яркая блядская хвоя. Зубы вжимаются друг в друга — только бы не соскочили на губы. — Чего ты пялишься на меня? Голос Регулуса не агрессивный и не угрожающий, но Уолсон слышит чужое недовольство, чувствует кожей. Между ними ступеней десять, она может преодолеть это расстояние за два рывка; схватить умника за грудки и наклонить его корпус через перила. Проучить, напугать, показать, что он не имеет права разговаривать с ней так. Не имеет права так её запутывать. Ей хватит сил. Уолсон вместо квиддича предпочитает качать мышцы и тренировать удары, маленький рост компенсируется мощью. Регулус физически слаб, но никогда не думает о последствиях своего длинного языка. Не боится, придурок. Она ведь его что в дуэли, что в обычной потасовке моментально уложит. Элизабет молчит уже которую секунду, ждёт непонятно чего. Заданный вопрос отвратительно смущает, но вряд ли у слизеринца настолько хорошее зрение, чтобы это заметить. Она хищно улыбается и опирается рукой о стену. Ни за что ему не покажет, что у неё на уме. Уолсон задирает голову и смотрит на него ещё прямее, целиком вторгаясь в чужое пространство. Замечает только сейчас, что его друзья куда-то ушли, а он остался на перепутье ждать следующую лестницу. И ради чего? Ответа? — Любуюсь. Нахально и достаточно громко, но без крика — переигрывать не стоит. Она привлекает внимание парочки рейвенкловцев, не сводя глаз со слизеринца. Прячется за выпадом, говорит ужасную правду и превращает её в ложь. Регулус не меняется в лице, стоит с той же непробиваемой миной равнодушия, но Уолсон ни на что и не претендует. Она всё ещё злится, что запах, который так к ней прицепился, принадлежит ему. Ну и наплевать. Выветрится. Элиз напоследок вскидывает бровь, разворачивается и уходит прочь.

***

В следующий раз, когда флакон амортенции попадается ей в кабинете зельеварения, девушка его игнорирует. Пока сокурсники и сокурсницы изучают любимые запахи, Уолсон делает вид, что очень занята приготовлением другого зелья. С красными от стыда щеками убеждает себя в том, что оценка ей вдруг оказалась так важна, что на невинную шалость нет настроения. Не признаваться же, что она до чёртиков боится откупорить сосуд и задохнуться от запаха проклятой хвои.