aishite aishite aishite

真

— не двигайся, ублюдок. шото безбожно соврет, если скажет, что удивлен. он умеет быть скрытным, исчезать с радаров и притворяться несуществующим, но для того, чтобы отвадить от себя бакуго кацуки, этого ничтожно мало. поэтому, когда его хватают за воротник по пути домой из кафе и, совсем не заботясь, прикладывают затылком об стену, шото не стреляет ледяными иглами в голову напротив, как того требуют рефлексы отточенные эндевором — эндевором, не отцом. кацуки — гнев со всех щелей и колкости на языке — лучше не добавлять дополнительных поводов к злости. — какого черта, тебя нет в списке поступающих в шикецу? я, блядь, проверял. ты собрался в кецубуцу? — говорит бакуго, вновь хватая его и встряхивая. шото думает: откуда ты достал список, если его не публикуют? причем тут кецубуцу? почему ты так зол? а выдает: — пусти воротник. я не для твоих истерик гладил рубашку. — не указывай мне, что делать, канада, — но все же отпускает. минуту они просто изучают друг друга: бакуго не изменил прическу, не перешел с кожаных курток на твидовые пиджаки, не проколол себе бровь или язык, но от него отдает терпким жамевю. он повзрослел, — думает шото, — в его глазах теперь меньше острой гордыни и больше рационализма, но амбиций — я буду героем номером один, слышишь, шото? я превзойду их всех — глубокий, бесконечный океан. также как и раньше. бакуго кацуки вышел из того пекла, из «ярости кагуцути», живым и все еще желающим побеждать. его не сломили ни смерть айзавы, ни самоубийство олмайта — тошинори, давно уже тошинори, ни ранение чуть не лишившее его пульса. шото восхищает такая сила, а еще пугает до дрожи. нельзя так слепо следовать мечте и посылать своих демонов. ведь нельзя же? на лицо сама собою лезет усмешка, и бакуго бесится с этого еще больше: он читает в ней снисхождение, присущее взрослым при разговоре с непутевым, глупым ребенком. тодороки же прописывал ею завороженность. и зависть мелким шрифтом абзацем ниже. — в сранной шикецу хотя бы есть блядский шанс, что мы, выйдя оттуда, не умрем в первой же схватке с третьесортным грабителем какой-нибудь кулинарной лавочки. а кецубуцу для тех, кто планирует переводить старух через дорогу и делать таблички в экселе. я понимаю у тебя загоны, синдром самозванца или еще какая-нибудь травма от кулаков эндевора, но не оценивай себя настолько низко. так какого хуя, ты делаешь заведомо плохой выбор, поступая в эту дыру? глаза у кацуки горят красным, нещадящим огнем. они напоминают шото яркое восходящее солнце перед началом дня. они напоминают ему пожар перед концом его отца. — а ты сегодня очень разговорчив. давно не слышал от тебя столько слов подряд. — похвалой меня не отвлечешь, уебок. к тому же, если бы ты не игнорировал меня и деку второй месяц, то сейчас не сидел бы с вытянутым лицом. почему ты не подал документы в шикецу? как мы вообще-то и договаривались, если твоя польская башка забыла. — я никогда и не соглашался на это. в шикецу хотели вы с изуку, — говорит шото, сосредотачиваясь на морщинке меж бровей кацуки, которую ему так хочется разгладить пальцем. или губами. — тогда, какого черта, ты молчал? и не говори это с таким гадким еблетом, будто бы мы от радости кипятком писаемся. шикецу вторая академия после юэй, которой, блять, больше нет. у нас не так много вариантов. не в кецубуцу же нам идти. — с чего ты вообще решил, что я собирался поступать туда? — это третья геройская школа по стране. все что ниже – трудно даже связать с героикой. либо та школа, где учится лысая мельница, либо кецубуцу. и отвечай на вопрос, шото. почему ты не хочешь поступить вместе с нами? — вместе со мной? остается невысказанным, но обоим известным. стена между ними — строение, в котором вместо цемента — потерянность, обида и злость — крошится об обоюдную уязвимость. тодороки больше не хочется лгать: ни ему, ни себе. — я не подавал документы ни в одну геройскую школу. я не буду героем, — на выдохе, хрупким шепотом, который с легкостью может украсть ветер. правда, съедающая шото изнутри уже полгода, с того самого дня, как они оказались на том поле битвы, и он в уме подсчитывал сколько людей уйдут отсюда живыми. считать трупы было бы бесполезно: все что останется — лишь пепел от огня их давней семейной трагедии. — монако, я, конечно, знал, что у тебя всегда были дерьмовые шутки, но ты достиг предела, — произносит бакуго из чистого автоматизма. он понял это, как только взглянул в чужие, печальные глаза — серость грозовых туч и мутность водной глади. — это не мои попытки в юмор, кацуки. я больше не хочу этого. вот и все, — шото соскальзывает по стене и садится прямо на грязный бордюр. бакуго плюхается следом, доставая две сигареты из пачки. шото замечает, что тот все еще не носит с собой зажигалки. даже спустя два месяца. приятная собственническая мысль. она абсолютно не к месту, но тот не способен ее отогнать. они курят и долго молчат, пока бакуго — штиль, вместо привычного шторма — не спрашивает: — и что дальше? — я не знаю.

時

когда шото было пять, он мечтал быть как олмайт: согревать людские сердца лишь одним я здесь и бороться со злом, скрывающимся за счастливыми улыбками на обложках журналов. сейчас шото девятнадцать, и смотря на буцудан отца в их доме, он мечтает лишь о том, как это щемящая потерянность — что я чувствую? а что должен чувствовать? я действительно больше этого не хочу? а чего я хочу сейчас? — поскорее исчезнет и не вернется. он мечтает о днях без их фамилии на заголовках статей и ночах без кошмаров. он мечтает о том, чтобы в родном доме ему стало легче дышать. и том, чтобы бакуго не забывал его, когда окажется на вершине. шото больше не пытается узнать, почему тодороки стали таковыми, почему эндевор желал первого места больше, чем энджи хотелось любить своих детей и почему мама не попрощалась с ним, перед тем как навсегда уйти. он пытается узнать, как перестать скорбеть по семье, никогда ею не являвшейся и как перестать оплакивать мечту, переставшей ею быть. ему интересно, перестанет ли он ненавидеть человека по имени тодороки шото?

— подожди месяц, год, десятилетия, и когда-нибудь это чувство пройдет, отото. проходит все. даже ненависть.

— но твоя ненависть к отцу не исчезла.

— она тоже пройдет. завтра подует завтрашний ветер.

自

они видятся вновь через три дня, когда одиночество дома — его собственное, затягивающее ошейник вокруг шеи и гладящее по мокрым щекам — становится невыносимым, а идея написать бакуго не такой пугающей. он ведь ответит, да?

приходи вечером

у меня есть саке

муки ожидания затягиваются на полчаса: шото ходит из комнаты в комнату, пытаясь отвлечься, словно игнорирование телефона ускорит процесс. он даже заранее достает саке из «потаенного» — я сказал принести еще одну бутылку, щенок! — бара отца, но кладет его обратно, как только взгляд натыкается на семейную фотографию в отвратительной красной рамке. их шестеро: они улыбаются, возможно, искренне. сейчас их четверо: тойя улыбается бешеным оскалом надзирателям, фуюми — своим ученикам в далекой префектуре, нацуо — своей девушке, думающей, что его фамилия химура. шото — дитя юки-онны — ледяные вершины за горизонтом, непосильные альпинистам — так и не научился. арктика не умеет греть. когда экран подсвечивается от уведомления, тодороки с позорно быстрой скоростью хватает его в руки. ему так нелепо с себя, что пробивает на нервный смех, а выдрессированное хладнокровие испаряется, сменяясь несдерживаемым, бурлящим как лава сакурадзимы волнением. а если он откажет? буду в час и купи закусок не собираюсь хлебать это дерьмо на голодный желудок они сидят рядом на энгаве: ближе, чем простые друзья, но дальше, чем влюбленные. де-юре между ними расстояние в длинной с поднос с саке и закусками, де-факто — километры недосказанности и молчания. шото вдруг пробивает дрожью — он ничего не знает о сегодняшнем бакуго. какой же ты эгоистичный ублюдок, — думает он, — ты даже не спросил, в порядке ли он, что он делал эти два месяца и как он справляется. плакал ли ты по тошинори с момента его похорон? навещаешь ли могилу айзавы? действительно все еще хочешь быть про-героем? это гордость, упрямство или что-то еще? рот обгоняет мозг — ты полностью теряешь с ним свое привитое спокойствие, да, отото? — и тодороки выдает все вопросы сразу и без запинки. бакуго сначала удивляется: поднятые брови, широкие глаза, застывший стакан в руке, из которого так и не выпили. а потом выдает довольную усмешку, словно кот, притворяющийся, что ему не нравятся поглаживания за ухом и новая когтеточка. действия из чистого принципа ради чистого принципа. — да. каждую пятницу. действительно. это и гордость, и упрямство, но, по большей части, это мечта. — вот как. — да, вот так. рад, что ты наконец вытащил башку из задницы и задницу из башки, и решил узнать, как блядские дела у твоих друзей, — слова у кацуки резкие, даже вульгарные, но желания ужалить в них нет. они давно переросли этап, когда колкости воспринимались всерьез. оскорбления всего лишь один из языков любви бакуго, а тодороки хочется испытать их всех на себе. какой же ты эгоистичный ублюдок, — вновь заезженной пластинкой в голове. отцовское саке приятно ложиться на языке, но напиваться до бессознательного он не намерен. шото хочется запомнить этот вечер в деталях, хочется запомнить повзрослевшего бакуго в деталях. внутри боязно, что они не увидятся вновь: он больше не будущий рыцарь справедливости в облегающем трико, не главный соперник за первое место и даже не одноклассник. чем шото может быть интересен кацуки теперь? они болтают на отвлеченные — безопасные — темы, заполняя пробелы. каминари и джиро встречаются, момо тоже идет в шикецу, серо переезжает в осаку, киришима поступает в одну школу с тецутецу, урарака устроилась работать в компанию матери. — деку на тебя обижен, придурок. напиши ему завтра и вместе поплачьте над какой-нибудь документалкой про олмайта. — очень сильно? — страшно. но нет ничего не решаемого, австрия. это же деку — у него способности прощать и сочувствовать больше, чем мозгов. — хорошо, кацуки. тодороки отработанным движением достает две сигареты, в надежде что бакуго не откажет. курение — отличный социальный инструмент, заполняющий отсутствие слов. можно притворяться занятым серым дымом и избегать главного вопроса вечера. шото сегодня везет — кацуки курит. шото сегодня не везет — кацуки надоели игры в молчанку. — почему ты не сказал нам этого сразу, швейцария? сохранил бы нам всем столько нервов. мы уже собирались прийти к тебе домой, но твой братец сказал не приставать к тебе, — говорит кацуки после пары затяжек. на улице прохладно, на нем нет куртки, но шото активирует свою причуду и кацуки сразу становится теплей. в молчаливой благодарности он касается чужого колена своим. — нацуо-нии? — даби, — с нескрываемым — недостаток похвалы от отца не отменяет того, что он кусок дерьма, шото — презрением произносит бакуго: недоверчивости в нем даже больше, чем злости. шото ожидаемо давится дымом. — и когда вы начали посещать тойю в тартаре? и что он вам сказал? — расслабься. мы просто заскочили к нему, пока вели допрос «всех за одного». удивительно, но он не выдал ни одного твоего секрета. просто послал нас и добавил отъебаться от тебя. а когда это ты начал к нему ходить? — вытаскивая новую сигарету, спрашивает бакуго, — и зачем? если не ошибаюсь, у тебя от этого ублюдка девятнадцать ожогов и отец в хонэцубо. — не знаю, наверное, месяц назад. иногда я просто на него кричу, иногда разговариваю. он обычно не слушает, но это помогает. — ему или тебе? — нам обоим. — нужно к психотерапевту. — ему или мне? — вам обоим. со смешком шото тыкает бакуго в щеку, прося еще одну сигарету. от их глупых диалогов стало легче дышать: не так все и плохо, разве нет? как может быть иначе, если бакуго, несмотря на всю муть в голове шото, рядом, прямо как раньше: до того, как юэй закрыли и они еще были первогодками. до того ужаса, который люди называют «революцией шигараки», «яростью кагуцути» и «падением героики». до того, что шото называет войной без победы и поражения. лишь запах паленой плоти — прошлое никогда не умирает! — алые пятна на земле — я горжусь тобой, шото — и новые могилы на кладбищах — она сделала это прошлой ночью, мои соболезнования, тодороки-сан. — так почему не сказал нам с деку раньше? — наконец спрашивает то, что так долго вертелось в голове и вызывало бешенство. — я не хочу об этом гово… — не заканчивай это предложение, сингапурский флаг. — хватит называть меня блядскими названиями стран, кацуки. и когда ты успел выдумывать эту хрень? — пиная коленом, говорит шото. — у меня было два месяца, чтобы найти новые способы тебя взбесить. — скоро красно-белые флаги кончатся, — усталая, последняя колкость проигравшего словесную перепалку. обреченная попытка сменить тему и зарыться еще глубже в собственную удобную тишину. жаль, бакуго умеет управляться лопатой. — я как-нибудь выкручусь. и говори правду, шото. от того, что закроешься ото всех в своей тупой комнате и мыслях, никому лучше не станет. точно не тебе. снова молчание, а затем тихий вдох перед личной исповедью. тодороки, которому после стольких вдохновляющих монологов деку, все еще не привычно открываться, смотрит на кацуки и видит там привычную решительность, немного гнева и простого желания помочь, которое способны рассмотреть лишь те, кто с ним по-настоящему близок. — я боялся признаться даже самому себе. знаешь, это как притворяться, что не замечаешь паука в комнате, думая, что он исчезнет, если на него не смотреть, — смотря бакуго в глаза, медленно тянет шото. быть уязвимым выматывает сильнее, чем он думал. а может, это избыток алкоголя и недостаток сна. — и ты реально считал, что, игнорируя свои загоны в башке и апатию, ты вдруг резко опять захочешь пиздить злодеев и спасать детишек из-под завалов? бакуго чуть наклоняется вперед и прищуривается, будто задумываясь, действительно ли шото так глуп. с такого расстояния легко заметить круги под глазами, следы ожогов на шее, новые шрамы, по которым бакуго хочет провести пальцем и узнать на ощупь. позволит ли зимняя вьюга накрыть ее пальцы своими? — ну… да? — неуверенно произносит шото. он не знает, ничего не считал и не думал. какая уже теперь разница, если от одной только мысли о героике ему мерещатся обугленные конечности и отсутствие слез в эндеворских глазах. ублюдок перегрелся настолько, что вода испарялась мгновенно. — блядство, какой же ты дурной. ладно, а как насчет всех тех амбиций, которыми ты был полон эти два курса? взгляд кацуки острее айсбергов его причуды. шото под ним неуютно, но оторваться он не способен. сосредоточенный бакуго опасен и красив словно надвигающееся цунами: бежать бесполезно, но любоваться пару секунд перед смертью тоже своего рода спасение. — тойя-нии говорит, что это были попытки сепарироваться от отца, послать его нахуй и тому подобное. — теперь понятно почему ты никогда не кричал, что будешь номером один, всех выебешь и все такое, — сверкая глазами, говорит бакуго. боже, как же он близко. так близко, что шото не знает куда себя бестолкового деть, и в попытке спастись — не прикоснуться к его скуле — кладет свою сигарету бакуго в рот. у того на секунду взметаются вверх брови, а затем на губах появляется знающая, довольная улыбка человека, выигравшего битву с минимальными потерями и максимальной выгодой. чужое смущение и румянец на бледных щеках забавляют кацуки еще больше, и он не сдвигается ни на миллиметр. — это вы с изуку всегда дрочили на первое место в рейтинге, — шото хотелось бы произнести это в своем привычном, лишенном эмоций тоне, но бакуго сегодня похерит все планы. выходит неловко — ты так очевиден, отото, он уже в курсе — и совсем не колюче. хорошо, что кацуки пока закрывает на это глаза. — завались. но проблемы с папашей — это то, что думает даби. а что думаешь ты? что думаю я? — отводя взгляд, просчитывает в уме шото, — я не знаю, точнее знаю, но не хочу признавать, что мои наивные представления о будущем разбились о реальность и в конце концов я струсил. но перед тобой я ведь могу быть таким? быть трусливым? — это банально. — уникальность меня не ебет, — точно, это же кацуки. кацуки, которому насрать на театральщину, выпяченную оригинальность собственного опыта и слезливые оправдания. для него имеют ценность только прямота и правда. тебе хуево? тогда так и говори, неважно насколько это тривиально. терапия явно вправила ему мозги. — когда я раньше думал о том, каким я буду героем, то в голове мгновенно всплывали улыбки людей. я воображал, как спасаю детей из домов, похожих на мой, и говорю им все будет хорошо таким ободряющим, убедительным голосом как у айзавы. представлял, как мы втроем с тобой и изуку боремся со злодеями, надираем им задницы, а потом едим собу. такие крутые, сильные и непобедимые. — и что изменилось? пока не вижу ошибок в твоем сценарии. — сейчас первое, что всплывает у меня при мыслях о героике — это труп отца. его неживые глаза, кровь из носа и ушей, волдыри от ожогов. вспоминаю, как он отвратительно пах сгоревшим мясом. не могу отделаться от картинок спаленных рук, отрубленных ног и вырванных клочков волос. мне было очень-очень страшно и мерзко. я не хочу переживать это вновь. больше никогда не хочу. — кацуки, как мне вернуть все назад? шото прикрывает глаза в попытке успокоиться, как чувствует неуверенное касание к своей левой ладони. блять, — думает он, — к черту все это дерьмо. и переплетает свои пальцы с пальцами бакуго, но глаз все еще не открывает: касания в их доме обычно сопровождались болью, а перестройка рефлексов никогда не была одним из приоритетов во время войны. — может, у меня просто птср? — спрашивает шото через пару минут. — у нас всех птср, канада. а у тебя оно, наверное, лет с пяти. тодороки ощущает мурашки, когда кацуки гладит его кожу большим пальцем — бакуго с ним нежен. резкость, бесцеремонность и глупые шутки все еще здесь, но теплота в красных глазах и своеобразная забота — тоже. это удивляет, пугает и заставляет хотеть больше. покажи мне пределы твоей любви. я хочу ее всю. шото благодарит удачу, что бакуго держит его правую руку, иначе они бы уже давно подорвались. — знаешь, шото, ты слишком ебешь себе голову. а? тодороки сначала смотрит на их сплетенные руки, затем на лицо бакуго и застает там лишь серьезность и колющую честность. это не шутка? ты действительно считаешь, что я и без тебя этого не знаю? какого черта ты несешь? какого черта? како- — ты сейчас серьезно? — тодороки тянется вырвать свою ладонь, однако держат ее все также крепко. — послушай, прозвучит совсем не деликатно, и деку бы такое точно не одобрил, но героика испортила всю твою жизнь. твоих родителей больше нет. один брат в тюрьме, другой притворяется, что вас не существует, а с сестрой ты общаешься только по смс, — все тот же красный взгляд с бесцеремонностью, резкостью и теплотой. это все тот же бакуго, которому поебать на хождение на цыпочках вокруг больных тем и на с ним нужно быть помягче, каччан, но недостаточно поебать, чтобы бросить шото вариться в этом котле безнадеги. у одного ли деку синдром спасателя? — и что? — эта система принесла тебе столько страданий, шото, что это нормально, если ты не хочешь больше с ней связываться, — кацуки неожиданно высвобождает ладонь из чужой хватки, и еще до того, как шото успеет соскучиться по контакту, кладет свои руки ему на острые плечи. для пущего эффекта даже чуть встряхивает. — слышишь меня? это нормально, если тебе претит лишь мысль об этом дерьме. так что прекрати винить себя за отказ от прошлой мечты. тем более, когда ты уже принял решение, а срок подачи документов давно прошел. в этом нет никакого блядского смысла. боже, в этом действительно нет никакого блядского смысла. снежный буран вдруг сменяется капелью, и бакуго отточенным движением стирает чужие дорожки слез. аккуратно гладит под глазами, переходит на скулы, плавно касается линии челюсти. по лицу шото прыгают первые лучи восходящего солнца. красного. — чшш, тихо, — большим пальцем по щеке, — все хорошо, шото, — легкое поглаживание за ухом, — все хорошо. — все правда хорошо? — в перерывах между негромкими всхлипами. — да. все правда хорошо, — и словно опережая все вопросы тодороки, кацуки говорит: — если думаешь, что мы перестанем общаться из-за этого, то это глупо. вы с деку соулмейты, лучшие друзья и так далее по списку. ты не отделаешься от него так легко. да, мы все будем видеться не так часто, как раньше, но это, блять, было ожидаемо в любом случае: когда-нибудь мы все бы выпустились и съехали с общежития. это тоже нормально. а мы? мы будем видеться? —и, твою мать, это огненное ебланище оставило за собой гигантское наследство. у тебя черная карточка. ты можешь позволить себе не работать и навещать друзей в любой точке мира хоть каждый день. к тому же многие остались здесь. не нужно много усилий, чтобы встретиться в каком-нибудь кафе или прийти на общую пьянку. ладони бакуго все еще на щеках шото, и от щемящего сердце касания ему впервые за последние месяцы становится легче дышать. где-то вдалеке тают многовековые ледники. — то, что ты больше не хочешь быть героем не трагедия, шото. ты волен выбирать, что тебе делать со своей жизнью. по-настоящему, возможно, в первый раз за десятилетие. прозвучу как ублюдок, но у тебя нет семьи, а значит тебя теперь точно ничего не ограничивает. ты можешь делать, все что захочешь. а если не знаешь чего хочешь, то мы можем попробовать такую огромную кучу вещей, что тебе точно понравиться хоть что-то. у нас есть на это все время этого мира, слышишь меня, шото? все время. — я слышу, — звук выходит нескладным и не совсем ясным из-за слез и соплей, на что кацуки лишь по-доброму усмехается. — это больно, когда приходиться отказываться от старых желаний, или когда любимые вещи перестают приносить счастье. это пиздец как больно. но это не значит, что у тебя не может быть новых любимых вещей. ты можешь стать кошачьим парикмахером, ветеринаром, критиком манги или от какой еще поебени ты там течешь. — дегустатором собы. как тебе идея, а, кацуки? — протирая нос рукавом свитера, шутит шото. — ужасная, — произносит бакуго, зарываясь пальцами в разноцветные волосы. этот бакуго кацуки, который не любит отыгрывать в приличия. как же глубоко он забрался мне в сердце, — набатом в голове у шото. будет ли он и у меня перед глазами? еще пару минут они слушают размеренно просыпающийся мусутафу, пока тодороки не выдержав, спрашивает: — а мы с тобой? мы тоже будем видеться? в недоумении изгибая бровь, кацуки вновь касается ладонями чужих щек и пододвигается еще ближе. так близко, что у тодороки опять взметается сладкий румянец. так близко, что он чувствует теплое дыхание бакуго на своей коже. так близко, что он не смеет сдержать своих рук, что плавно ложатся на талию, спрятанную в слоях кожаной куртки. — а как ты думаешь, шото? — думаю, да, — едва слышно произносит тодороки перед тем, как медленно податься вперед. сегодня арктика впервые встречает рассвет.