В океанах поют киты

Иджичи сидел на скамейке и слушал. Да, раньше не было тишины, мир наполняли звуки, которые не стихали даже ночью. А потом — звуков не стало. Точнее их осталось немного, одни были слишком далекими, другие очень близкими. Шум исчез, и наступило лучшее время для раздумий. Иджичи помнил, как несколько лет назад сидел на привокзальной скамье и ждал прибытия поезда. Признаться честно, он сильно нервничал. Руки вспотели, отчего он чуть не выронил дипломат из рук, когда двери поезда распахнулись, и механический голос диктора оповестил, что поезд Киото-Токио прибыл на место ровно в двенадцать тридцать пять. Это был декабрь. Снега пока не было, однако мороз кусал руки и лицо. Иджичи закутался в тонкий шерстяной шарф и последовал к нужному вагону, пока пассажиры выходили из поезда, выгружали багаж и обнимались на перроне, чтобы после планомерно растечься по улицам города. Годжо, когда он подошел, уже стоял на улице, засунув руки в карманы пальто. Он смотрел куда-то вдаль, где рельсы раздваивались, переплетались, образуя паучью сеть, которая оплетала всю Японию. Годжо обернулся, когда двери поезда закрылись с громким хлопком. Порывистый ветер ударил Иджичи в лицо. Годжо ему улыбнулся. — Ты постарел, ты знаешь? — Мне велено доставить вас в техникум. — О, а ты у нас теперь на побегушках? Небо над их головами было пасмурное, с сиреневыми и блекло-оранжевыми прожилками. Оно высоко нависало над ними, в любой момент готовое поменять свой настрой. Годжо озлобился, Иджичи слышал об этом. Секо сообщила ему об этом рано утром, пока стояла на морозе у пожарного выхода в морг и докуривала свою последнюю сигарету в этом году. — Я собираюсь бросить. Хватит потакать своим слабостям. Он смущенно кивнул, забрал у нее из рук необходимые документы и, не оглядываясь, быстро стал спускаться по пожарной лестнице вниз. Секо не останавливала его, но Иджичи чувствовал спиной её взгляд. Многое поменялось, пока его не было в Токио. Поэтому он ощущал какую-то странную глухоту, словно передвигался под водой. Имя и фамилия — Гето Сугуру. Они висели в воздухе, но не произносились вслух. Иджичи помнил, что даже в самое безмятежное лето пахло порохом. У них было странное поколение, которое с детства знало о войне не понаслышке. И поэтому у них у всех сбились с курса понятия о любви и дружбе, о детстве, о жизни и смерти. Они путали, когда нужно смеяться, а когда плакать. Но Гето Сугуру впал в безумие и вырезал целую деревню, и это — стыдливо замалчивалось. Они шагали по освещенной и относительно чистой улице, пока над крышами сыпало снегом. Годжо внешне совершенно не изменился: высокий и неприлично красивый с фигурой точно из учебников по анатомии, одна только спина – идеальная буква «V»; волосы светлые, почти белоснежные. Он сменил солнечные очки на темную широкую повязку, которая теперь скрывала от мира половину его лица. Наверное, изменился только голос, подумал Иджичи. Стал мягче, спокойнее и взрослее. Однако нежность этого голоса всё так же ничуть не смягчала жестокости его слов… В декабре темнело рано, солнечный день сокращался, на работе дневной свет вообще забывался. Он так отвык от простых прогулок по городу, что даже воздух казался каким-то новым, наполненным смыслом. Иджичи поднял голову, где на одном из балконов стояла и курила молодая пара. Девушка преподнесла сигарету ко рту, юноша поделился с нею зажигалкой. Тихое тление. Крохотный, едва видимый огонек полетел на землю. Годжо смотрел на него, пока они шли. Рассматривал. Иджичи старался не обращать внимания, только по спине ползли колючие мурашки, такие всегда появлялись, когда он чувствовал на себе оценивающий взгляд. Иджичи, к собственному стыду, и, правда, словно постарел. У него осунулось лицо, появились морщины, он похудел на добрых пять килограмм. Ему было чуть больше двадцати, а его порою накрывала паника, когда он оставался в холодное утро выходного дня один на квартире. Это про одиночество. От него не увернуться, не спрятаться за кипами бумаг и работой. Это про то, что каждый день — это борьба один на один, и не на кого опереться, потому что все внезапно начали смотреть в разные стороны. Но зарождавшуюся панику удавалось подавить. Иджичи заваривал себе чай из трав и наблюдал за тем, как от крыши к его подоконнику протянулись похожие на клыки сосульки. Говорят, Нанами не нравилась работа в большой компании. Говорят, он хотел вернуться. Поэтому, несмотря на то, что он должен был быть рад любому его выбору, Иджичи не переставал надеяться. У него было мало друзей. По правде, он даже не знал, могли ли называться дружбой те отношения, которые были у него и Нанами. Последний год они почти не общались, вели переписку, которая больше напоминала обмен дежурными фразами и актом вежливости, чем общение приятелей. Иджичи надеялся, что по-другому Нанами просто не умел, но в глубине души понимал, что по-другому не мог сам Иджичи. Это было крайне неудобное ощущение – после насыщенных на события студенческих лет снова оказаться в ситуации, когда не понимаешь, уместен ли твой интерес к чужой жизни, или от него исходил горький запах навязчивой привязанности. Нанами был рядом в сложное для Иджичи время, так он себе говорил. Но спустя годы Иджичи понял, что те летние дни, когда он ещё не осознал, что с его конституцией, он скорее утянет в могилу за собой своих товарищей, чем сможет защитить людей от проклятий, были одними из лучших в его жизни. Нанами помогал ему с учёбой, неосознанно давал ту самую поддержку редкими разговорами ни о чём. А ещё этот белокурый, высокий и вечно серьезный молодой человек был тем, кто мог хотя бы словесно противостоять Годжо. Поэтому, да, Иджичи не переставал надеяться, что он вернётся. Иджичи помнил, что в день окончания его первого учебного года, когда еще учитель Яга собрал их для совместного с Киотской школой путешествия на Сахалин, воздух пах надеждой. На палубе было людно, старшие ученики собрались у лееров и курили, пока в отдалении проступали сквозь туман очертания острова. И все те, кто курил и смеялся в утренний час на палубе, знали, что через год, два или пять, домой вернуться далеко не все. Шаманы с самых первых дней знали запахи пепла, серы и пороха. Они развеивали прах прошлой жизни, погибших товарищей и родственников, порой они развеивали по ветру свои мечты и надежды во благо других. Иджичи тогда только успел отыскать глазами Нанами, как его под руку схватил Годжо и оттащил в сторону. Краем глаза Иджичи увидел, как им вслед, стоя все также у лееров, одобрительно кивали Секо и Сугуро. Они спустились на нижнюю палубу, где было так тихо, что слышалось, как волны бились о борт судна. Годжо отпустил его руку, на что Иджичи демонстративно и недовольно ее потер. — Держи, — Годжо достал изо рта сигарету, не обратив на его недовольство никакого внимания. Он вообще не обращал ни что внимания, кроме себя самого, своих сиюминутных желаний. Годжо Сатору был избалованным, распущенным и безответственным, человеком с чьим могуществом и силой не мог никто сравниться. Годжо Сатору поцеловал его в тот самый момент, когда мимо них проплывали киты. Исполинские создания, что в ходе миграции пересекают целые океаны. Миллионы лет они взаимодействовали с людьми, но лишь в последние несколько столетий человечество переломало им судьбы. Годжо поцеловал его грубо и поспешно, вцепился в руку, которой Иджичи хотел взять предложенную им сигарету. На небе разливался багрянец, солнце медленно тонуло в воде. Верхняя палуба разразилась овациями, потому что в океане запели киты. Иджичи резко дернулся, вырвался, испуганно прижавшись к стенке кают. — Нет, — он замотал головой. — Нет. Его накрывала паника, и он сам не понимал причину. Сатору… Он ведь Сатору, Иджичи имел право сейчас называть его по имени! Сатору слегка дрогнул, как огонек гаснущей свечи и переспросил: — Нет? Иджичи покачал головой. — Нет. Сатору засмеялся, поправил очки, а после вцепился в поручни, пока за ним, вжимаясь в стенку, наблюдал Иджичи. — Ладно, — он несколько раз кивнул, постучал по железным поручням. — Ладно. Я понял. Бывай! Годжо обернулся помахать ему вслед, когда стал подниматься обратно по лестнице наверх, но Иджичи точно помнил, что на него он тогда не смотрел. Что-то дрогнуло в нем. Он уйдет. Он уйдет. Он уходил. Иджичи слегка приподнялся, наконец-то до конца понимая, что вообще произошло. Болели губы, и сердце загнанно стучало в груди. Но сил и мужества на то, чтобы окрикнуть ему не хватило. На верней палубе играла музыка. И когда Иджичи поднялся на нее вновь, то в центре танцевали Секо и Сугуру. Она положила голову ему на плечо, а он руки ей на талию. Впереди уже просматривался Сахалин. Годжо стоял на носу, держась одной рукой за канаты, и лицо его было покрыто туманом. Огромная в небе пылала заря, ожогом отпечатывалась на сетчатке, чтобы навеки застыть в памяти. Но он не будет никогда нарочно об этом вспоминать, юность проходит быстро. Не стоит её ошибкам вечно напоминать о себе. Сегодня же они шагали по освещенной и чистой улице, пока с неба крупными хлопьями падал снег. Иджичи стал помощником директора. Он был должен разбираться с бумагами, юридическими аспектами, помогать молодым шаманам в их первых миссиях и координировать действия их сообщества. Но порой, да что таить, почти всегда — самые сложные миссии, требующие тщательного анализа, доставались Годжо. Директор Яга решил, что раз они учились вместе, то Иджичи сможет найти с ним общий язык, и постарается по мере возможностей отговорить его от ненужных авантюр. Ведь Иджичи Киётака такой правильный и бесконфликтный. Только сумел натравить на себя самую язвительную, самую невыносимую и самую опасную сторону Годжо. Отчего минули месяцы, а тот не упускал возможности его припугнуть и поставить в неловкое положение. Годжо изменился и больше не походил на себя прежнего. Это можно было понять, только пробыв с ним месяцы на бесконечных миссиях, и наблюдая, как он возился с учениками и засыпал от бессилия на заднем сидении автомобиля. Наверное, Иджичи где-то свернул не туда. Потерялся в зиме, вулканическом пепле и песнях китов. Однако двигался дальше, стараясь не думать над правильностью своих поступков.