В океанах поют киты

Иджичи открыл глаза и увидел океан. Минуло три месяца, и когда волосы начали понемногу отрастать, и кожа перестала блестеть, Иджичи выписался из госпиталя на их корабле. Они были далеко от дома, и плыли по волнам Тихого океана после того, как целых два с половиной месяца их чудом остававшееся на плаву судно стояло на рейде у берегов Сахалина. Там им помогли. Группа иностранных шаманов, с которыми годами выстраивались доверительные отношения, первым делом взялись за Секо. Он слышал, как она кричала в тот день, когда ее кожа вспучилась белыми пузырями, и уши смешно загорелись; слышал, как стонала от боли, лежа с ним в беспамятстве в одной палате. Третья степень, обширные ожоги по всему телу. Они бы не выжили без магии других лекарей, не встали бы на ноги так скоро. Почти все судно было переоборудовано в госпиталь, Иджичи кожей чувствовал, как сновал между палатами Юджи. В один из дней, он взял его за руку и сообщил о том, что они победили. Где-то вдалеке послышался крик Маки, которая надзирателем ходила по нижним палубам, где содержались предатели. Они победили. Годжо справился, он и в самом деле вырастил прекрасное поколение шаманов, которое было вынуждено разобраться с ошибками прошлых десятилетий. Иджичи тогда со свистом тихо спросил: — А что с Годжо? Все собралось в кучу, и жизнь, что была размазана по годам, сплющилась в дни и часы, в секунду ожидания ответа. Юджи опустил голову вниз, в палате было уже темно, за окном смеркалось, Секо перевели в отдельную палату для постоянного наблюдения. — Они пытаются понять, каким образом, ему можно вернуть зрение, — Иджичи не заметил того, как задержал дыхание. — Возможно, они его уже нашли. Есть один… один матрос. Он вряд ли выживет. Он попросил отдать свои глаза тому, кто спас его друзей на этом корабле. Это, — Юджи долго подбирал слова. — Это как-то жутко. Иджичи согласно кивнул. И, правда, жутко. Годжо будет смотреть на этот мир чужими глазами. И, возможно, потеряет часть своих сил. Они не виделись три месяца, сначала не могли физически, после их не выпускали из палат. Годжо нельзя было пока смотреть на яркий свет и двигаться, Иджичи было трудно дышать. Оба больше месяца даже не приподнимались на кровати. Иджичи это знал, потому что без конца расспрашивал о Годжо Юджи или Нобару. Когда их корабль, подаренный им вместо старого и разбитого судна, покидал берега острова, что бережно их приютил, в воздухе парило чудесное безмятежное утро. Но он тосковал, такого он почти никогда не чувствовал, однако это щемящее чувство в последнее время доставляло куда больше дискомфорта, чем ожоги по всему телу. Он тосковал. Три месяца, три дня, три года… Что такое время? Еще несколько лет назад зацветала сакура, он был студентом в Токио, юным, наивным и слепым. За ним периодически, словно по пятам, следовал Годжо, они сталкивались в стенах колледжа слишком часто, чтобы это было случайностью. Сейчас он это понимал, а тогда сходил с ума от ужаса, прятался за спиной у Нанами, и сбегал при любой возможности. Он спросил об этом Секо, когда ее поставили на ноги, и она сама смогла приступить к лечению раненых. Она приподняла для Иджичи подушку, чтобы было удобнее сидеть на койке. — Точно… Гето, — она на секунду замолчала. — Гето его тогда заваливал советами, а он все равно рядом с тобой выглядел, как слон в посудной лавке. Тогда было такое жаркое лето… — Она задумчиво намотала короткую прядь на палец. Ее волосы больше напоминали пух, такими редкими и тонкими они пока были. — Мы без конца тренировались, директор не знал, куда бежать от безумных выходок этих идиотов, Нанами ссорился и спорил с Годжо, а ты был от него в слепом восторге. — От кого? — удивленно спросил Иджичи. Он мало помнил о тех временах. Все смешалось, перед глазами были лишь обрывки, целой картины он не помнил. — Нанами, — Секо внезапно засмеялась. — Годжо это так бесило. Их новый корабль был совсем другой. Его палуба тряслась крупной дрожью, что отчетливо отдавалось прямо в ноги. Секо посмотрела на него, не мигая, он не выдержал и отвел глаза. Таким глупым он себя еще никогда не чувствовал. А сейчас, когда они плыли назад, он стоял на верхней палубе и смотрел на океан. С запада приносило миражи сожженного, оставшегося лежать в руинах Токио. Они его бросили, но не забыли, и сейчас возвращались домой. В этих местах миражи — обычное явление, Юджи ему рассказал, что пообщался с шаманом, который отдал годы на изучение фата-морганы. Смеркалось, туман полз по воде, а после он вспыхнул багряным золотом, заискрился, и резкий порыв ветра скинул его, как одеяло. Позади дети радостно завопили. Годжо, спустя три долгих месяца, наконец-то встал на ноги и поднялся к ним на верхнюю палубу. Иджичи не дожидался, пока он со всеми наговорится, а почти сразу подошел поздороваться. Годжо посмотрел на него глазами матроса. Цвет радужки был другой, более синий. Он, словно в забытьи, не замечая смотрящих на них людей, дотронулся пальцами по щеки Иджичи. — Новая… — голос Годжо пресекся и немного огрубел. — Новая, — подтвердил Иджичи. Все, кто стоял рядом, начали как можно скорее расходиться в стороны, пока Годжо продолжал: — Я видел, как она горела, — он был и правда удивлен, не верил своим недавно приобретенным глазам. — Ты был похож на горящее пугало. Лицо Годжо исказила неестественная и наигранно жестокая ухмылка. Иджичи видел его насквозь, и больше уже никогда не поведется на этот спектакль. Их старое судно отдавало запахом погибшего города, медикаментами и спекшейся кровью. А новое дышало океанским ветром и надеждой. Иджичи, незаметно для всех, взял Годжо за край футболки и повел за собою вниз. Он улыбнулся, когда услышал знакомое пение, Годжо от всплеска китовых хвостов вздрогнул. Иджичи взялся за легко двинувшуюся под его пальцами дверную ручку; тяжёлая дверь его каюты бесшумно двинулась на хорошо смазанных петлях. Комната была окутана полумраком; единственным светом служило утопающее в воде солнце сквозь маленький круглый иллюминатор. Годжо, неестественно для себя ссутулив плечи, стоял, прислонившись к двери. — Зачем мы здесь? — Надо поговорить, — ответил Иджичи. — Зачем? — Надо. Годжо кивнул, соглашаясь, и даже в полумраке Иджичи видел, какой у него нездоровый, землистый цвет лица. Годжо отошел от двери и вальяжно уселся на кровати, скрестив руки на груди. Каюта была маленькой, Иджичи чувствовал, как она была близка к тому, чтобы лопнуть от повисшего в ней напряжения. — Ну, так что ты хотел сказать? Давай говори уже! — заныл Годжо. Носок его ботинка отбивал неровный ритм. Время шло. Иджичи проглотил горькую слюну, прежде чем начать. — Помните, вы спрашивали, горевал ли я по вам? Годжо молчал пару секунд, а после ответил: — Нет, не помню, — он отвернулся от Иджичи, посмотрел в иллюминатор, а после на часы. Он постучал по ним два раза, а после поднялся. Пришел звук, он походил на рев яростного животного. Корабль покачнулся на волнах, киты начали выпрыгивать из воды, отчего на короткий миг взвыли сирены, вспыхнули и погасли прожекторы на верхних палубах, и Иджичи в этом шуме не смог больше молчать: — Я люблю вас! Когда он это произнес, то испуганно прикрыл себе рот рукою, а Годжо, как будто окатили холодной водой, смыв всю краску, весь неестественный грим с лица. Он испуганно замер, округлив глаза, и раздерганным голосом попросил: — Повтори. Иджичи загнанно вдохнул и выдохнул, словно пробежал марафон от центра земли и обратно. Годжо больше не улыбался, без своей маски он выглядел до безобразия несчастным. — Повтори, я не расслышал. В океанах продолжали петь киты, и признание Иджичи потонуло в их симфонии. Нобара говорила, что своими песнями киты могут друг друга даже касаться. — Я люблю тебя. Он повторил это гораздо тише, но Годжо расслышал, он упал обратно на кровать, Иджичи подошел к нему ближе, взял его лицо в свои руки. Годжо посмотрел на него, как ребенок, который страшно хотел и боялся поверить в происходящее. Иджичи потянулся к его губам, но Годжо отвернулся, повторяя: — Нет. — Нет? — с улыбкой переспросил его Иджичи. — Нет, — подтвердил Годжо, покачав головой. — Это бессмысленно. Бессмысленно. Ты видишь эти глаза? — он маниакально указал себе рукою на зрачки. — У меня ничего нет. Ничего. Особенно сейчас. Только скверный характер. Иджичи улыбнулся на выдохе. — Это все глупости. Совершенные глупости. Глупости, глупости, глупости… — он вновь потянулся к его лицу и прошелся легкими поцелуями от его подбородка до щеки, а после опустился ниже к губам, и уже там вновь повторил: — Я люблю тебя. И было не ясно кого Иджичи успокаивал больше: себя или Годжо, у которого тряслись кончики пальцев, но в конце он ему всё же ответил: — Я тоже. — Я знаю. — И уже очень давно. — Я знаю. — Ублюдок! — Сатору поцеловал его. Вышло грубо и болезненно. Годжо мстил ему, но его губы были мягкими и теплыми, отчего Иджичи тоже становилось тепло и хорошо, как никогда до этого. Годжо держал его лицо двумя ладонями, и казалось, что он был груб, но его ладони были нежными. Такими нежными, что Иджичи не мог поверить в то, что тому столько времени удавалось это скрывать. Там, к северу от них, виднелся пролив Урагава, за ним следовал Токийский залив, а дальше Токио. И их прошлое оставалось вместе с ним. И будущее ждало их. Кожа выжженная огнем слезла и осталась с этим городом, с тем временем, а они продолжали двигаться, и было легко. Новая кожа была чистой и гладкой, и Годжо не переставал целовать ее. Они говорили всю ночь о том, что было после, и о том, что было раньше. Стена, эта проклятущая стена из комплексов, недопонимая и взаимного страха остаться в дураках - пала. Они слышали и понимали друг друга лучше, чем когда бы то ни было. Им не хватало все это время на двоих одного единственного чувства, и сейчас они никак не могли им напиться. Годжо становился то резко серьезным, то дурачился без конца, рассказывая странные истории. Иджичи молчал, смеялся, а после в гулкой тишине рассказывал уже свои истории. А после они молчали, смотря друг на друга. И Иджичи внезапно это понял, что оно всегда было с ними. Просто они его не замечали, но оно всегда было внутри, и с этим ничего нельзя было поделать. Голова Иджичи лежала на плече Годжо, и он знал, что тот не спит. Через несколько часов Маки объявила о том, что они вошли в Токийский залив, где они прощались с прошлым, позволяя будущему наступить.