В океанах поют киты

Дети спали. Они лежали рядком с новыми шрамами, новыми мыслями; даже их голоса стали другими, но Иджичи по-прежнему видел тех самых детей, что после долгой разлуки наконец-то вернулись домой. Годжо сидел напротив на таком же диване и тоже спал, вытянув свои длинные ноги. А Иджичи знал, что он не спит, но не стал подавать виду, хотя Годжо скорее всего догадался, что его раскрыли. Иджичи поставил воду с лимоном на стеклянный стол и поспешно закрыл за собою дверь. Он прислонил руку к груди, чувствуя, как внутри напряженно покалывало. Он поспешил в соседнюю комнату, где на плите свистел металлический чайник. Рядом на столе была постелена белая накрахмаленная скатерть, на ней лежали блюдца с угощениями и кружки из-под чая. А по центру стола стояла белая ваза с цветами, которые по непонятно какой причине нарвал Юджи. На противоположной стороне, где были окна, стоял диван. Секо залезла на него с ногами, и прижала их к себе, укрыв себе плечи пледом. Она посмотрела на Иджичи, а после коротко кивнула на происходящее за окном. Уже как несколько дней в небе вспыхивали желтые стрелы и красные круги. От смешения красок получался зеленый. Морские течения внезапно стали теплыми, и в середине зимы более не падал снег, не замерзали реки, и исчезла ночь. Земля в Токио тряслась каждый день, отчего все дома выше третьего этажа не устояли и рухнули вниз. Перепуганные жители спешно покидали город, солнце палило сверху, выжигая землю. А после небо резко погасло, и с него стал сыпаться пепел. Эта пыль погубила посевы близлежащих деревень, она скрипела на зубах и одежде, окрасила Токио в бледно-серый цвет. Иджичи накинул пальто и вышел на улицу, где на него спешно накинулся ветер, что дул откуда-то с севера, напоминая, что старые порядки так скоро не умирают, и сейчас боролась и свирепствовала зима. Иджичи прикрыл лицо рукой, чтобы после, натянув капюшон, присесть на деревянную скамейку у двери. Время тянулось, или ползло, или мчалось напролом, ничего не замечая. Иджичи сидел на скамейке и слушал. Да, раньше не было тишины, мир наполняли звуки, которые не стихали даже ночью. А потом — звуков не стало. Точнее их осталось немного, одни были слишком далекими, другие очень близкими. Шум исчез, и наступило лучшее время для раздумий. Стены дома были деревянными, цвет непонятный, то ли коричневый, то ли серый, от такого хочется закрыть глаза и забыться сном. Было хорошо и тепло, несмотря на северный ветер, несмотря на пепел, падавший с неба, и безумный смех, раздававшийся из самого центра Токио. Было безопасно, и вдруг Иджичи остро это понял. Точнее не понял, а почувствовал. Будущее. Оно приближалось. Иджичи совершенно ясно и спокойно это осознал. Будущее, о котором говорил Годжо, будущее, о котором без конца расспрашивал Юджи. Он был глухим, слепым и неспособным его ощутить, но здесь в этой замерзшей тишине, он почувствовал, как кружился вокруг новый и невесомый грядущий мир. Все сделалось не важным. Он попытался вспомнить лица погибших товарищей, но вспомнить смог так немного: лишь руки, сбитое дыхание и последние слова поддержки. Говорили, Нанами спас ему жизнь, а после сгинул в темноте метрополитена, так и не узнав, чем же все закончится. Так и не узнав, что принес с собою этот безмолвный день. Почему-то это потоком наваливалось именно сейчас. Он не плакал и не горевал на похоронах, но сейчас, кажется, у него на глазах стояли слезы. Он не думал ни о чем, он, словно умер тогда со всеми, жил лишь целью и желанием увидеть призрачное и, казалось, уже несбыточное будущее. Вчера поздней ночью им пришлось снова попрощаться с двумя молодыми шаманами, их хоронили быстро и почти в полной тишине. — Ты такая размазня, Иджичи. Интересно, а по мне ты тоже горевал или радовался, как ребенок, что я умер? Голос Годжо прорвался сквозь тишину и, словно, тоненькой иголкой, проткнул тот плотный шар, где все это время прятался Иджичи. Он ошарашено повернул голову туда, откуда донесся голос, и посмотрел на Годжо удивленными глазами, как будто видел его впервые, как будто Годжо и не возвращался вовсе. Тот стоял у двери, укутавшись в шарф, и кусал пирожное, которое наверняка стащил со стола, когда проходил мимо. — Неправда, — возразил Иджичи. «Без тебя я был совсем погибшим человеком». — Вы не умирали, лишь были временно недееспособны. Годжо хмыкнул, проглатывая целый кусок моти. Через несколько часов их ждало новое сражение. Иджичи отплывал вместе с высшим руководством, Секо и более неспособными вести сражение шаманами на огромном судне подальше от берегов Токио; Годжо, Юджи и другие шаманы, а также союзники оставались в центре города, тогда как группа Маки, Мегуми и Оккотсу готовились к неожиданной атаке из засады, ожидая сигнала от руководства. Исход сражения во многом зависел от их слаженности действий, доверия и удачи. Иджичи захотел поделиться тем, что он почувствовал. Ему столь многим хотелось поделиться, ведь Годжо пропустил так много. — Осторожнее там, — внезапно сказал ему Годжо, тем самым прервав его порыв, а после добавил: — Я полагаюсь на тебя. Иджичи показалось, что Годжо хотел его… обнять. Но не обнял, а сказал то, что сказал. Годжо выглядел уставшим, словно он мог рухнуть на скамейку рядом с Иджичи и лежать. Спать сутками напролет, не просыпаясь. Иджичи тоже этого хотел. Жить хотел. И дети, они тоже хотели жить. Поэтому Юджи и рвал цветы, Нобара примеряла новые платья, что умыкнула из разрушенного супермаркета, Мей и Маки листали семейный альбом, впервые за долгое время ни о чем не споря. Они все хотели жить. И все прекрасно понимали, что от сегодняшнего дня зависело, каким увидят будущее следующие поколения.

***

В центральной каюте, где размещался штаб командования, по центру стола стояла хрустальная ваза. Иджичи это показалось странным, как и то, что в каюту проникали солнечные лучи, они струились с разных сторон и попадали на вазу, отчего хрусталь вспыхивал огнями. — Обстановка скверная, — сказал капитан корабля. За столом сидели старейшины, которые почему-то откладывали приказ об атаке для второй группы, когда как центральная группа уже несколько часов назад вступила в бой. — Я бы сказал, обстановка дрянь… На стенах висело оружие, небольшая коллекция кортиков, ножей и сабель. В воздухе витал запах цитрусов, рядом с Иджичи стоял графин с водой, где на дне пузырились дольки лимона. Но он знал, что за стеклом иллюминаторов пахло пеплом и гарью. Токио горел, сама его душа тряслась в предсмертной агонии, но никто из сидящих здесь ничего не делал. — Можно ли отдать сигнал об атаке? — спросил Иджичи. Его одолевали сомнения о расположении второй группы. Они как минимум уже должны были увидеть, что происходило, и могли даже проигнорировать приказ и действовать по ситуации. Единственное всему объяснение, что обеим группам дали неверные координаты, и вторая группа была слишком далеко от первой, и даже не знала о происходящем, предполагая, что с противниками до сих пор не встретились. — Сигнала не будет, — ответил за всех капитан. Иджичи глядел на него и пытался вспомнить, где он его уже видел. Их круг достаточно узок, он бывал почти на всех значимых мероприятиях, Годжо их ненавидел, теперь возненавидел и Иджичи. — Вы же это понимаете? Иджичи промолчал. Конечно, он это знал, не мог не знать. Они бросали в жертву всех, кто сейчас вступил в сражение. Возможно, они почти сразу приняли свое поражение, поэтому сейчас только размышляли спасать ли им людей из второй группы или бросить обе, отправившись в бегство? Иджичи смотрел на капитана, а тот на него. Иджичи не слышал ни двигателей, ни залива, ни взрывов в небе Токио. Он бросился на утек, успел лишь крикнуть, стоявшему у двери Инумаки, чтобы срочно подавал сигнал, как его быстро скрутили, уложив на землю, и ударили пару раз ногами в живот. А после, когда обзор застилала кровь, и единственное, что видел Иджичи были руки капитана корабля, которые держали стакан воды и сигарету, завыла сирена, и Иджичи почувствовал, как судно прибавило ход. Кто-то передал сигнал и координаты для второй группы, лица всех сидящих испуганно исказились. Сирена продолжала включаться, и от ее звука внутри что-то болезненно сжималось. Люди выбежали на палубу, Иджичи в общем потоке, несмотря на боль во всем теле выбежал вместе со всеми. На него больше никто не обращал внимание. Небо Токио было в огне. Все, кто присутствовал на палубе, уже лежали лицом вниз, потому что понимали, что происходило. Там вдалеке над крышами домов он увидел Годжо, и Иджичи был уверен, что тот смотрел на него, пока за его спиной в небо уходил гриб ярко-лимонного цвета. Иджичи закричал. Наверняка, закричал, когда лица всех, кто в тот момент находился там, скрылись за палящим облаком. Сзади его кто-то испуганно толкнул, Иджичи упал, закрыв глаза. А когда их открыл, то перед ним оказался человек с горящими волосами, из глаз и из ушей у него текла кровь, и слезала кожа с лица. Палящая волна догнала их судно, и в тот самый миг, когда волна должна была ударить в корму, что-то ее остановило. Свет буквально в нескольких сантиментах от них смешивался со звуком, с водой, с лопнувшими в горле сосудами, с криком Иджичи. В воду с шипением падали раскаленные балки, металл и камни. Где-то горел человек, пахло спекшийся кожей, и Иджичи не сразу понял, что это был он сам. Слышался крик Секо, панические возгласы Юджи. Где-то в отдаление, на горизонте, восходили к небу кошмарные пламенные столпы, и за секунду до того, как потерять сознание прямо перед собой он увидел самодовольную ухмылку Годжо, который стоял в воздухе; увидел его наглые глаза, из которых в яростном пламенном потоке испарялась сетчатка.