Д[т]ело №7

      Закрытый на ремонт универмаг «Чист и Лозоход лимитед» подковой огибает незримый маглам внутренний двор, служащий отдушиной пациентам, что надолго погрязли в медикаментах и бесконечном шёпоте заклинаний. В магическом мире не дают клятву Гиппократа, а потому Гермиона не гнушалась мысли, что своего подопечного предпочла бы калечить проклятиями. Всегда держащая всё под контролем всезнайка Грейнджер сейчас не контролировала даже собственные руки, подрагивающие от пережитого шока, и не знала, что дальше. Рассудок – или его остатки – подкидывал рациональное решение, в красках визуализируя увольнение, а край сознания нагонял околовысокомерные мысли о важности полученного задания, с которым она, героиня войны, обязана справиться, не подвергая других опасности в выхаживании врага всего магического мира прямо в сердце Лондона, люди которого не ведали о засевшем паразите. — В первую очередь, мисс Грейнджер, Вы должны понять, насколько этот случай... — министр шумно вдыхает, откидываясь на спинку скрипящего стула и скрещивая руки на тяжело вздымающейся груди, словно пытаясь отгородиться от обсуждаемого. — ... исключительный.       Лицо мадам Дюмон¹, беспокойным взглядом впившееся в ссутулившуюся Гермиону, буквально вопило о необходимости отказаться от затеи помогать в больнице Святого Мунго, однако в тот момент гриффиндорку куда больше интересовала перспектива уйти от собственных переживаний, что иронично, ведь именно бегство от них привело к первопричине возникновения. Целительница, стоявшая подле министра, безнадёжно мотала головой, надеясь на то, что слепому заметный жест привлечёт внимание волшебницы, но та была непреклонна – взор не отрывался от бумаг, обозначающих условия работы, и заведующая пятым отделением обреченно опустила плечи на выдохе, предаваясь воспоминаниям о посредственном лечении мисс Грейнджер. Измученная войной героиня физически носила клеймо грязнокровки, а ментально – с десяток психических увечий, которые не объяснишь магловским лекарям, но не излечишь магией без вмешательства в дорогую память. Мадам Дюмон связана по рукам и ногам непреложным обетом, которым министр обрекал очередную носить в себе тайну мировой важности и просыпаться в холодном поту чаще прежнего. Однако число погибших и нанесённый магическому миру урон не равноценен судьбе посвящённых, потому министерство не гнушалось никаких методов сокрытия. — Это дело чрезвычайной важности. Этот... человек... он – источник информации, которой нам недостает, — министр скривился. — Собственно, поэтому он ещё жив, а не гниёт после третьего непростительного, если Вы понимаете, о чём я.       Несомненно, понимала, но осознание масштаба катастрофы накрыло только после раскрытия всех карт. Гермиона, условно пронумеровавшая непростительные по урону, не знала, придерживался ли нумерации министр или прозрачно намекнул «третьим непростительным» на выжившего после применения двух, не раскрывая напрямую личность. Стремился ли он избежать отказа Грейнджер, орудуя словами так, чтобы мысли перетекали в другое русло? Давал ли шанс на разумный побег, указывая на опасность так, чтобы не было доказательств догадок? Однако шанс отказа и дальнейшей нормальной жизни, если и давался, то подразумевался единожды, и гриффиндорка, славящаяся исключительным интеллектом, успешно его упустила, не сообразив сложить два и два в попытке упрощения. — Непреложный обет является обязательным пунктом контракта. Условия должности, кхм, просты, Вы и сами видите, — кивнул мужчина на бумаги, жуя губы в напряжении. — Что Вы решили, мисс Грейнджер?       Мисс Грейнджер в приступе смеха решила, что вернуться в прошлое и бросить в себя парочкой непростительных было бы очень кстати. Мешало лишь отсутствие маховика, лишившее её возможности сделать жизнь более терпимой путём собственной кончины. Непростительная невнимательность, прежде ей несвойственная, обеспечила впечатлений на много лет вперёд, позволив разом испытать весь спектр негативных эмоций.       Заклинание незримого расширения не позволяло точно определить, какое окно принадлежит палате пациента, но Гермиона не переставала тревожно скользить взглядом по линии пятого этажа, страшась увидеть змееподобное лицо, надменно на всех взирающее даже в положении заключённого, среди прав которого едва ли числилось право на жизнь. Тревога колючей проволокой продолжала впиваться в тело, что в страхе казалось холодным и малоподвижным, а органы ощущались провалившимися в пяты. Как никогда хотелось тепла человеческой поддержки, источники которого оставили её, тяготимые их болезненной связью, что всегда базировалась на опасности. Оставив разрешенную войну позади, люди отказывались и от того, что о ней напоминало, включая тех, с кем они её прошли.       Какова бы была реакция Гарри, узнай последний, что он жив? Поттер растратил все свои эмоциональные резервы за годы борьбы со злейшим врагом магического мира и сейчас жил за счёт автоматики действий, ментально износившись. Гермиона была уверена... нет. Она знала, что мальчик-который-выжил предпочел бы сдаться, посчитав, что он преодолел свой максимум, и раз не помогло это – не поможет ничего. А Рон...       Гермиона стиснула зубы, ведомая воспоминаниями об их последней встрече. Взгляды, пропитанные печалью, то и дело бросались к часам в поисках повода уйти. Молчание – по законам каламбура – было говорящим, прерываемое душащим тиканьем бегущего времени. Встреча продлилась меньше получаса и содержала лишь неловкий кашель Уизли, который не притронулся к сливочному пиву, но мгновенно осушил огневиски, решив, что на этом собрание немых окончено. Гермиона же решила, что их поцелуй, оставшийся в Тайной комнате – следствие аффекта, и впервые за весь вечер заговорила – с официантом², заказав бутылку алкоголя, уже дома ощущая жжение в глазах не то от ударившего по слизистой спирта, не то от сдающей нервной системы. Ведьма никого не винила, нагруженная теми же чувствами, но ощущение покинутости впервые пересилило присущую ей рациональность, что держала её на плаву стабильно скрываемых эмоций несколько месяцев, теперь вынуждая утопать в беспомощности. Холодом веяло не с улицы сентября, холодом веяло от людей когда-то её согревающих. Уизли заручились поддержкой друг друга, связанные с Гарри через удерживающую его Джинни, а Гермиона осталась невключительной.       Выдох в морозный октябрьский воздух. Грейнджер опускает голову, ощущая боль в затёкшей шее. Ледяными пальцами водит по позвонкам, ища успокоение в нервной моторике, но сталкивается лишь с характерным холодом и растущей тревожностью, которая прямо пропорциональна частоте мыслей о том, чем кишит пятый этаж. Убедиться. Понять, что не затянувшийся сон, а кошмар наяву.       Мадам Дюмон, ставшая невольной свидетельницей продолжительных метаний Гермионы, уловила ту дрожь, в которой содрогнулось тело молодой мисс, чьё периферическое зрение приняло её силуэт за вражеский. Рука, потянувшаяся за палочкой, замерла у кармана пальто и тряпично опустилась под сочувствующим взглядом целительницы. Министерство гарантировало, что пятый этаж по степени защищенности превосходит Азкабан, но Гермиону не покидала мысль, что он превосходит весь магический мир даже обезоруженный, истощённый и цепляющийся за последнюю седьмую своей души, выжидающий удачного момента для нападения подобно хищным рептилиям.       Автоматикой действий переставляя ватные ноги, Гермиона, несмотря на двадцатиградусную температуру в помещении, по мере приближения к палате всё отчетливее ощущала источаемый больницей неприветливый холод, едва позволяющий согнуть обледенелые пальцы. Не здесь ли долгие годы провели Лонгботтомы, стараниями сгинувшей Беллатрисы превратившись из членов Ордена Феникса в безвольных овощей?       Чувство вины перед Невиллом на мгновение посетило её, но улетучилось вместе с минувшим четвёртым этажом. Скатившаяся в околокоматозное состояние осознанность предстала заботливой подругой, без лишних мыслей доведя Грейнджер до точки невозврата. Часом ранее она пустилась в бега, ощутив острую нехватку кислорода и пронзившую её панику при виде выгравированного имени на двери, источавшей сильнейшую магическую защиту, а теперь почти добровольно намеревается преодолеть барьеры, чтобы нанести визит змееподобному ублюдку. Гермионе определённо будет о чём поговорить, когда речь зайдет о карьерных достижениях, но сейчас губы сомкнулись в тонкую линию, удерживая рвущиеся словесные переживания.       Пустующий коридор встретил неторопливые, а потому мучительные шаги эхом. Месяцами ранее этаж кишил пациентами, но с некоторых пор – не трудно догадаться, каких – пустовал, предназначенный для сдерживания лишь одного мага, и второе отделение стало делиться между пострадавшими от живых существ и пострадавшими от магического воздействия. Каждый кирпич сочился ежедневно обновляемыми чарами, источая силу дюжины волшебников, которую прежде заключённый больницы, формально названный её пациентом, одолел бы за считанные секунды, не брезгуя пролить кровь, даже если бы та принадлежала маглорожденным.       От этого потока сознания Гермиона ощутила покалывание в районе предплечья. Яд, которым пропитался кинжал, долго не позволял остановить кровь. Вырезанные буквы стягивались и снова разрывались, болью напоминая о происхождении заклейменной, которая по-прежнему тряслась в немом ужасе не столько перед тёмными волшебниками, сколько перед умалишёнными их последователями, потому с каждым шагом к злополучной двери Гермиона ощущала, как тревога застилает разум, посылая сигналы об опасности. Пациенты, расположившиеся этажами ниже, предпочли бы верную смерть от собственных недугов, чем секунды возле магического фашиста, и незнание было на руку их психоэмоциональному состоянию, которое у многих подверглось террору в годы войны, а Гермиона, обладая представлением о пациенте и рядом психологических травм, намеревалась продолжить внушительный список, ощущая себя, очевидно, недостаточно потерянно.       Гермиона, руководствуясь остатками подорванного самообладания, выравнивала дыхание, заприметив в конце коридора несколько авроров, сжимающих палочки, устремленные в сторону злополучной двери. Гриффиндорская храбрость оставила её, уступая когтевранской рассудительности, ведь мракоборцы, будучи первоклассными бойцами, не должны допустить ошибки, однако независимый от факультетской принадлежности интеллект вторил противоположное. Их вклад в войну оказался минимальным, ограничиваясь схватками с вражескими пешками. Что изменилось теперь?       Прежде нагоняя страх на всё магическое сообщество, он обладал могуществом, заключённым в искусном владении магией, бессмертии и армией лишённых ума фашистов. Теперь он лишь одна седьмая своей расколотой души, лишённый воли над собственными конечностями и поддерживаемый только своим змеиным позвоночником. Гермиона понимала, что изменилось многое, но опасения не переставали терроризировать и без того забитый тревогами мозг. Поднявшийся с нуля, он проложил себе дорогу до вершины, строя свою идеологию на крови и попутно её проливая, ведомый «благой целью». Ему не занимало хитрости и интеллекта, чтобы годами водить Дамблдора за нос, не составило труда выпустить василиска на охоту за грязнокровками, избежав наказания. Несколько авроров и неизвестного происхождения чары казались смехотворными на фоне «ужасных, но великих дел». То, что он позволил им держать себя здесь, казалось намеренным желанием пустить пыль в глаза. Или к списку отклонений Грейнджер присоединилась паранойя?       Двое из пяти мракоборцев повернулись на носках, когда мадам Дюмон проводила Гермиону до конечной коридора, в приободрительном жесте сжав плечи юной мисс. Следуя мерам безопасности, авроры нацелились на прибывших, но, не уловив угрозы, расступились. Женщина с коломенскую версту приняла боевую стойку, палочкой в воздухе вырисовывая такие линии, что хруст её выворачивающихся суставов стал единственным значимым звуком в гробовой тишине. Дверь из темного дерева казалась хлипкой, но развеянные для Гермионы чары ощутимым потоком обрушились на неё волной неизвестной силы. Четыре мракоборца мгновенно приготовились к атаке, когда тонкая линия света проникла в тёмный коридор прямиком из палаты заключённого с характерным для отпирающих чар звуком. Грейнджер застыла взглядом на выгравированном имени, когда услышала недовольное шиканье со стороны белокурой ведьмы, теряющей терпение.       Ком тревоги остановил все мыслительные процессы, вынуждая безвольно толкнуть дверь, со скрипом впустившую в мрачный холодный коридор дневной свет. Это казалось больной инсталляцией, ведь когда-то приветливый холл отталкивал каждого вошедшего, будто пронизанный чёрной магией, а палата злейшего тёмного мага пропиталась солнечным светом, завлекая своей приветливостью. Однако вместе с тёплыми лучами горячего диска Гермиона ощутила источаемую едва живым существом опасность, заполонившую коридор страхом.       Палата встретила её полупрозрачным барьером, неожиданной чистотой выбеленных стен и тёмными, переливающимися на свету кудрями, чей обладатель неподвижно лежал, уподобляясь мертвецам, совершенно непохожий на змееподобного урода, искалечившего жизнь всему магическому миру. – Том Марволо Риддл?