Д[т]ело №7

      Ответом на вопрос, его не требующий, оказалась гробовая тишина.       Бледный, как усопший под метром почвы, жадный до крови, как вампир из ветхого бестиария, он лежал по-мертвецки среди белых, уже застиранных неряшливой магией тканей. Заключённый пациент уподоблялся тем, кто в тайне от всех покинул мир, отделавшись смертью в царстве Морфея, но жизнь в нём выдавала едва вздымающаяся от недосягаемого слухом дыхания грудь. Аристократичная мраморная кожа подсвечивалась уходящим за линию горизонта солнцем, контрастируя с тёмными завитками, и подчёркивала рельеф до тошноты идеального лица. Возвращённое обличие, может, и утаивало за оболочкой нутро обладателя, но Гермиона знала, что находится под выбеленной шкурой, которую на себя натянул ядовитый хладнокровный змей. Прошловековые колдографии с ним, найденные ей в запретной секции, не передавали явь, но не узнать его равносильно тому, что не иметь глаз. «Неимоверно глупо, студентам нужно было знать врага в лицо», — мелькнула мысль в голове, догоняемая следующей. Змеиное его обличие хорошо отпечаталось в памяти всего магического мира, а большего им и не надо, ведь внешнее уродство соответствовало внутреннему и не собиралось видоизменяться. Предположительно ошибочно.       Грейнджер, подписывая магический контракт и заключая непреложный обет, не подозревала, что даёт соглашение на пытку, предполагая, что в её обязанности будет входить стандартный уход за преступником в заключении – еда-вода-ванна – и выведывание информации, однако бывший Лорд Волдеморт лежал до раздражения вылизанный, словно всё человеческое ему чуждо. А так, впрочем, и было. Однако груз, вместе с осознанием того, что ей не придётся дотрагиваться до овечьей шкуры, вернулся с тревогой другого характера. Как разговорить умершего, который в самом разгаре своей актерской игры? Как не договориться до собственной гибели, позволив творцу больше положенного? Что вообще предпринимать, если он ни в чём человеческом не нуждается, а разговоры о погоде с Тёмным Лордом – «уже бывшим», — поправляла себя Гермиона – могли довести до невербальной авады, как вторила ей паранойя? Всезнайка Грейнджер снова не знала ничего, оберегаемая лишь чарами, что сдерживали... его.       Солнце утопало в горизонте, позволяя сумраку охватить и без того неприветливую палату, и длинные тени извилистыми крючковатыми руками предбольничных деревьев и магловских высоток поползли по грязно-голубым стенам. Последние лучи, покидающие аристократичное лицо, приковали к себе взгляд Грейнджер, подсвечивая кожный-мясной-хрящевой рельеф под другим углом. Не скулы у него были чёткие, а щёки от голодомора впалые. Не столько лицо бледное, сколько залегшие под глазами синяки контраст создавали. Не настолько он аристократичен, насколько измучен, хоть никто ни один первый пункт не отрицает. Однако вылизанность его была ничем на фоне поразительной измученности. Змеиное обличие не утаивало сумасшествия, но скрывало побитость тела, а с человеческой оболочкой всё наоборот. Безумия, которым разит за километр, не слышно, но вот вид его как у собаки побитой, которую привязали к магловскому грузовику и тягали по асфальту. Нет лишь ран кровоточащих и гематом, с какими его на поле боя оставили развеиваться пеплом – новая оболочка все повреждения устраняет, кроме тех, что изнутри идут.       «С его нутром гноиться должен, пока вся дрянь не выйдет», — внутренне оскалилась Гермиона, снаружи оставаясь непоколебимой. Разве что палочка, трясущаяся в вытянутой меченной руке, выдавала страх перед бывшим Тёмным Лордом, коим его величать теперь никто не смел. Большинство тех, кто фамильярничал, уже отбывал свое наказание с неприветливыми соседями.       Палата погрузилась во мрак, и Гермиона с ужасом заметила, что провела с десяток минут за рассмотрением разложившейся инсталляции. Гриффиндорка с опаской отвела от него взгляд, ожидая броска из засады, и палочка считанные секунды металась в сторону подсвечников, пока огонь не достиг всех фитилей, слабо освещая остывшую палату. Взор Грейнджер, которая по-прежнему сомневалась в чудодейственных чарах – министерство упускало его годами, а теперь внезапно изобрело нерушимое колдовство? – мракоборцев, снова вернулся на позицию, рассматривая Риддла, чьё дыхание даже не изменилось, пока у Гермионы сердце в страхе сделало кульбит.       Посиневшие потрескавшиеся губы, показалось, на мгновение сжались в тонкую полоску, но это была лишь игра света и тени. Грейнджер просто штудировала его лицо на наличие человеческих признаков – маска не в счёт – и обманывалась глазами, ведомая желанием знать, что она не вдыхает замаскированное зловоние трупа. Она ставила под сомнение вообще всё, привыкшая к неожиданным поворотам за военные годы и иногда видящая врага даже в отражении.       Пододеяльник без содержимого, палата без обогрева, а он без еды и воды. Гермиона, сделав несколько опасливых шагов в сторону койки, услышала тихое дыхание, норовящее перейти в измученный хрип. Жалости не было, лишь бегущая красная полоса «Осторожно, убьёт!», но Грейнджер автоматическим взмахом палочки натянула тонкую ткань ему по плечи, мониторя область рук на признак движения. Перед ней лежал убийца тысяч людей, о чём она себе ежеминутно напоминала, смаргивая глазное жжение от нахлынувших воспоминаний. Ткань хотелось не натянуть ему по плечи, а обвязать вокруг шеи тонкой синтетикой, чтоб повесить по-магловски ему назло за всё причинённое и довести до удушья. Кажется, так он поступил с кроликом ребёнка из приюта. Презирающий маглов и их отпрысков, боящийся заката своего века, считающий себя сильнейшим, он бы воспринял беспалочковое убийство как худшее посмертное наказание.       Но сейчас этот ублюдок не боялся ничего, отлеживаясь в образе мертвеца, и Гермиона подумала лишь о том, что гроб ему подойдёт изумрудный, вельветовый такой, с высеченными по серебру змеями и безымянной гравировкой. Не Лорд Волдеморт и даже не Том Марволо Риддл, просто никто отныне и навсегда. Боггарт безымянного? Забвение, наверное.       Рекомендуемое количество времени в палате, о чем говорили бумаги, около двух часов, максимальное – шесть. По истечении названного срока мракоборцы обязывались вызвать подкрепление. Что толку, думалось Гермионе, если никто в здравом уме не проведёт здесь больше двадцати минут, а потом она поняла, что стоит на одном месте уже сорок.       Полная звукоизоляция – наиглупейшее решение, считала она, которое не было обсуждено – не позволяла уловить за дверью движение, но Грейнджер знала, что авроры, не сводя глаз, целятся палочками в сторону хлипкого дерева, готовые по команде разнести его в щепки. Гриффиндорская и когтевранская натура объединились в одну, вторя что-то о глупости министерства, а независимый интеллект выискивал лазейки. Либо Риддл истошно вопит в свободное от посещений время, либо помещение оснащено магическими датчиками, которые уловят угрозу без лишних криков. В конце концов, в обоих вариантах другие этажи поинтересуются, как минимум, что происходит на чёртовом пятом, откуда их поспешно выселили, а министерство не готово оправдываться, судя по бумажной волоките и непреложному обету.       Гермиона прокашлялась, прощупывая почву. Объект, как его нарекли в документах, не повёл и бровью, но сознание отчаянно кричало, что он слышит, ощущает её присутствие всем своим змеиным существом, готовясь к запланированной атаке, позаимствованной у рептилий. Она изводила себя, доводя до мозгового апокалипсиса, а с него, кажется, в непоколебимом спокойствии даже омертвевшие клетки кожи не осыпались, держа чешуйчатую броню, надежно замаскированную под человеческую плоть.       Гнетущая тишина, прерываемая тяжёлым дыханием условно усопшего, душно заполонила палату. У Грейнджер пересохло во рту от переизбытка Риддла в помещении и его непозволительно расслабленного состояния, которое начинало сводить её мышцы. Хотелось скинуть с себя пародирующую одежду ткань, которая не способствовала обогреву в промерзшей палате, чтобы избавиться от чувства удушья и Сахары во рту, но Гермиону передёрнуло в нервном ознобе от одной только мысли. Минеральная вода в сумке заплескалась мелкой волной, омывая пластиковые берега. Она так ничего и не предприняла, держа (не)безопасную дистанцию.       Гриффиндорская натура, затерявшаяся на неопределённый срок, начала подавать признаки жизни, когда Гермиона сделала два почти не неуверенных шага в сторону железной койки и громче прочистила горло в попытке привлечь внимание Риддла. Реакции привычно не последовало, и Грейнджер выдала что-то, отдалённо напоминающее начало разговора: — В Ваших... в твоих интересах перестать лежать трупом.       Реплика вкупе с дрогнувшим голосом и запинкой звучала жалко. Пафос, вложенный во фразу, себя не оправдал, закончившись хрипотцой. Гермиона нахмурилась собственной напускной самоуверенности, чувствуя досаду и стыд, а главное – из-за кого и перед кем, что удваивало неприятный осадок.       Грейнджер переминалась с ноги на ногу, нервно меняя точку опоры в поисках варианта для защиты и нападения, но понимала, что против невербального, на которое она сейчас отчаянно нарывалась, её не спасёт даже бузина, покоившаяся стараниями Гарри в развалистых скалах. Как бы отреагировал Риддл, узнай об этой потере? — Бузинной палочки больше нет, а чары сдерживают тебя, не позволяя применить невербальные. Выхода нет, Риддл.       Гермионе казалось, что внутренне он содрогается от хохота. Она знала, что Риддл не жилец, и знала, что он достаточно умён, чтобы это понимать, оттого эти попытки разговорить потенциального мертвеца были равносильны тормошению трупа. Его при любом раскладе ждала и та же участь, вопрос только в дате, которая становилась ближе к сегодняшней пропорционально сокращающемуся терпению Грейнджер.       Безмолвный, он даже сейчас, не подавая признаков жизни, демонстрировал свою власть, будучи её лишённым. Положение его ниже, чем у заключённых Азкабана, а поведение — мертвецкое — ассоциировалось только с министерской самоуверенностью и контролем над пешками. Потерявший всё, он знал, что обратно это не получит, и смиренно ждал кончины, чтобы не пасть в глазах смерти ещё ниже. Или собирался вернуть всё награбленное, отобрав насильно. — Вопрос только в том, сколько ещё ты проживёшь... и как.       Издевательская тишина, просочившаяся в каждый атом. Гермиона нервно втянула воздух, в очередной раз ожидаемо не добившись реакции, и сделала несколько гулких шагов в сторону Риддла, замедляясь по мере приближения. От бледного тела веяло соком скошенной травы, как на заднем дворе теперь уже австралийского домика родителей, запахом нового шуршащего пергамента прямиком из Косого переулка и ароматом имбирного печенья с шоколадной крошкой, которое эльфы традиционно готовили к Рождеству в замке. Забившийся ключ воспоминаний оборвался метаниями Грейнджер, которая, сморгнув наваждение, беглым взглядом штудировала помещение на наличие зелий и, не найдя ничего, классически недоверчиво посмотрела на без пары месяцев трупа.       Не амортенция это, а печальные воспоминания, которые Гермиона ассоциативно могла отыскать везде. Просто так вышло, что Риддл, вопреки ожиданиям, не пропитался металлом крови и не источал зловоние гниения, которыми, казалось Грейнджер, от убийц разит за километр. Стоя на расстоянии вытянутой руки – которой он мог схватить её в любую секунду! – и не озираясь в панике по сторонам, она отпускала тревогу и приобретала уверенность. Если бы он мог – убил бы уже давно. Вопроса о том, хочет ли он вообще этого, не всплывало. Истребление грязнокровок для него было приоритетным – после поимки Поттера – делом, а учитывая личность Грейнджер, которая стала одной из первопричин заката его всевластия, Гермиону смерть настигла бы ещё на пороге. — Риддл?       Если только это не стратегия. Но ведь сейчас угрозы нет?       Гермиона сделала попытку воззвать именем, и когда та не обвенчалась успехом, палочка медленно опустилась параллельно телу, а руки скользнули к сумке, целый час болезненно впивающейся лямкой в плечо. Почти не дрожащими пальцами, прежде подрагивающими в ознобе и панике, Грейнджер коснулась металлической собачки, оттягивая её вдоль молнии и заполняя тишину характерным звуком, который казался таким лишним в палаточном безмолвии. — Я дам тебе воды, если ты не против. Не то, чтоб это кого-то...       Лживая гриффиндорская отвага. Гермиону однозначно интересовало, как её самодеятельность воспримется Риддлом. Тёмный Лорд, которого чуть ли не с ложки кормят? Он, может, и не придает значения общественному мнению, но знает, что репутация – одна из составляющих власти. После подобного предложения никто не остался бы жив, была убеждена Грейнджер, а она по-прежнему стоит здесь, сжимаясь всем своим существом от витающего в воздухе напряжения и ощущая грудную клетку так, словно ей на рёбра поставили десятитонный вагон Хогвартс-Экспресса.       Пальцы ловко обхватили пластиковые грани, вращая их по часовой с таким усердием, словно она вручную пытается открыть Тайную комнату. Стенки бутылки запотели, и Гермиона сочла необходимым наклонить её, смывая конденсат, пытаясь ненужным действом не то оттянуть момент чересчур близкого контакта, не то моторикой компенсировать накопившийся стресс. — Не хочешь подсобить? Это в твоих интересах, а не в моих.       Отчасти да, по большей – нет. Риддл, может, игнорировал тот факт, что так и засохнуть недолго, а Грейнджер не могла не думать о том, как к нему – к убийце! – подступиться. И без того стискивая зубы от осознания, что перед ней виновник кровавого торжества, она должна была расположить его к себе или взять хитростью ради информации, которую, Гермиона знала, он не выдаст никакими уловками. Напускная доброта к ним относилась, потому гриффиндорка рассчитывала на отдачу взамен на её терпение. Весьма наивно, но либо надежда на оптимальный вариант, либо ничего. Подобных мыслей трио придерживалось во время охоты за крестражами за неимением других вариантов.       Мысли путались, ощущения смешивались. Страх накладывался на злость, аргументы разных доводов не сходились в равновесии, и позиции стабильно перевешивали друг друга. В палате тишина, а в голове – гул. — Мерлин... — обречённо прошептала Гермиона, по инерции подняв взгляд к потолку и тотчас вернув его на исходную позицию.       Руководствуясь магловской пословицей, Грейнджер упорно игнорировала рой невесёлых дум, усилием заставляя себя приблизиться – куда ближе? – к Риддлу и податься корпусом вперёд, чтобы не облить его ненароком, как бы ни хотелось. Лицо его было непозволительно близко – меньше, между прочим, чем в метре! – и продолжало источать целое эмоциональное ничего. Она обхватила пластик левой рукой, когда ботинок предательски скользнул по полу, вынуждая Гермиону податься корпусом вперёд больше нужного и в панике вцепиться побелевшими пальцами в эмальное изголовье скрипнувшей под её весом кровати.       Грейнджер замерла, потеряв счёт времени, пока в ушах болезненно билось собственное сердце, будто тарабаня по телу изнутри. Она не смотрела на него, но видела периферическим зрением, как от его дыхания мягко колыхнулась прядь её волос. Взгляд замер где-то выше его правого предплечья, медленно скользя к тканному рельефу ладони. Взор гриффиндорки достиг его лица, сканируя на отсутствующие, к счастью, изменения, но тёплый, достигающий не спасающей от него одежды воздух был морозом по коже. Гермиона оттолкнулась правой рукой от металлических прутьев над его головой, и кровать снова скрипнула, потерявши её вторую ладонь, что секунду назад покоилась по левую сторону от Риддла. Грейнджер переводила дух и ловила себя на мысли, что даже после почти падения она оставалась единственным источником звука в палате, ощущая себя чуть спокойнее, даже когда горлышко бутылки было в опасном наклоне от его лица. — Да открой ты, чёрт возьми, рот, — шипела Гермиона, пластиковыми гранями касаясь его сомкнутых неподдающихся губ.       На мгновение ей показалось, что после соприкосновения с материальным предметом он растворится, уподобляясь нестабильным призракам, но Риддл по-прежнему лежал на кровати по-прежнему не менее материальный, чем бутылка воды из магловского магазина. Неизменным оставалось и его бездействие, из-за чего минеральный ручеёк пересек его скулы, огибая шею и впадая в тканевые недра, едва коснувшись сухих губ. Гермиона тяжело вздохнула, вложив в это оставшиеся силы, ведь бóльшая часть резервов ушла с эмоциональным истощением. Резона пребывать здесь дольше не было. Вместо воды Риддл (не)осознанно насытился её кровью, не побрезговав грязнокровой, и не оставлял выбора, кроме как отложить затею с помещениями до неопределённых – завтрашних – времён. Возможно, часы одиночества натолкнут его на удобные министерству мысли.       Гриффиндорское нутро солжёт снова, если Грейнджер скажет, что не ощутила облегчения с решением ретироваться с поля ментального боя. Его партизанское молчание было ей на руку, ведь безмолвие допрашиваемого равносильно окончанию безрезультатного допроса. — Оставляю воду здесь, — дно бутылки гулко соприкоснулось с прикроватной тумбочкой в подтверждение её слов.       Каждый шаг назад как освобождение от психологического груза, заставляющего плечи сжиматься физически. Однако растущая дистанция между двумя фигурами была пропорциональна растущему напряжению. Свободная в передвижении сейчас, Гермиона не могла избавиться от мысли, что непогода настигнет её у порога. Невербальная авада в спину? Сомнительно, ведь затылком Грейнджер к двери, а глаза не сводятся с распластавшейся по тканям рептилии. Если зелёный луч пройдёт сквозь неё, то изначально коснётся грудной клетки. Облегчения не случилось.       Гермиона буквально ощутила спиной магнитное поле напичканной чарами двери, от которой её отделяли считанные сантиметры. Казалось, что одной ногой она угодила в капкан, но имеет шансы улизнуть от браконьера за счёт второй. — Я зайду завтра, — не то предупреждение, не то жажда услышать отрицательную реакцию перед позорной капитуляцией.       Рука скользнула по тёмному дереву и, нащупав холодную ручку, надавила на ледяной металл. Железо стало цвета раскалённой лавы, но оставалось прежней температуры, позволяя колдовству установить личность выходящей. Дверь поддалась с характерным для алохоморы хлопком, когда барьер в проёме ощутимо усилился, но неожиданно легко пропустил Грейнджер сквозь полупрозрачное молочное полотно текстуры волнующегося моря, какое раньше было присуще арке в отделе тайн.       Пересекая порог, Гермиона затылком ощущала сосредоточенные и недовольные взгляды пяти пар глаз, но не могла позволить себе обернуться, с опаской взирая на Риддла. Он показательно не искал возможности сбежать, играя смирение, но гриффиндорка буквально физически ощущала его сознательное присутствие, заслуженно подозревая во всех смертных грехах. Не дожидаясь, пока вышедшая уступит место, авроры поспешили запечатать дверь, и Грейнджер с наступающим облегчением наблюдала, как исчезает в проёме тело заключённого в палате пациента. Только сейчас она увидела выгравированную по серебру цифру, напоминающую змею.       Липкий осадок, собирающийся на спине капельками холодного пота. Гермионе казалось, что она вымазана пахнущей гарью сажей, оставшейся в печи после сожжения человеческой плоти. Грейнджер прежде никогда не ощущала себя настолько грязной. Ни одно гадкое слово, показательно брошенное Малфоем, не заставляло её чувствовать себя отвратительно, как это делало молчание Риддла. Оно было красноречивее любого пожирателя, который убеждал её в собственной грязи, безмолвно впитываясь сочившимся из него ядом. Мнимая безопасность не смывала чувство прилипшей к телу сажи, и Гермиона порывалась расчесать кожу в кровавое месиво, ощущая назойливый приступ зуда.       Грейнджер почувствовала мелкую дрожь, а потом содрогнулась, как в ознобе, стискивая зубы в нескрываемом отвращении. Нос наморщился всеми веснушками, а брови угрюмо поползли вниз, и мимические морщинки придали лицу недовольное настроение, пока внутри клокотала ярость, щебетал страх и выла ненависть к себе за не гриффиндорскую трусость и когтевранскую эмоциональность. Она не могла избавиться от пелены ужаса, застилающей разум, и от приступа зуда, из-за которого хотелось спустить с себя горящую кожу, а все, что вторил ей независимый от шляпы интеллект – это о необходимости бежать.       Гермиона сделала четыре неуверенных шага в неизвестность позади, прежде чем развернулась на пятах и пустилась по коридору, ощущая, как пахнущий сыростью сквозняк бьёт в лицо и обдувает ледяные руки, отрезвляя вопящий рассудок. С каждой пролетающей мимо дверью, размытой нефокусирующимся на бегу периферическим зрением, она ощущала почти облегчение. Почти, потому что не облегчение это, а растущий пропорционально дистанции шанс выжить, который значительно бы увеличился, будь здесь возможна столь необходимая сейчас аппарация. Она молнией – на зависть нимбусу – пересекла лестничный пролёт, едва не сбив мгновенно ощетинившихся работников больницы, но те усмирили праведный гнев, узнав в пронёсшейся шевелюре Грейнджер, новую сотрудницу, которая, как шептались поставленные в известность сплетники, после своего травматичного опыта явится здесь в качестве пациентки. Эмоции, застывшие на её лице, станут катализатором для слухов, которые однажды коснутся и её ушей. — Гермиона!       Однако крик мадам Дюмон достиг слуха раньше. Названная замерла недалеко от поста, возвращаясь из околокоматозной реальности в действительную парализующую. Главная целительница бежала к ней, огибая стойку и нескольких посетителей, замерших взглядом на героине войны, а последняя не сдвинулась с места, лишь нелепо тряхнув головой в сходящем наваждении, когда мадам Дюмон сжала её плечо. — Ну? Как ты?       Женщина источала не столько беспокойство, сколько несокрытый интерес, будто Гермиона – научная руководительница, ставящая опыты над лабораторными крысами. Многим сравнение, косвенно оскорбляющее врага магического мира, пришлось бы по душе, но Грейнджер была выжата. Утолять чей-то интерес, игнорирующий человеческий фактор, она не планировала, а потому крепче сжала ноющую от давления челюсть, закипая от того, что волшебное сообщество плевало на тактичность. — Что это у Вас?       Взгляд Гермионы, скользнув по фартуку, приковался к помятому рутиной конверту со знакомой эмблемой. Мадам Дюмон, проследив за выразительными глазами, замешкалась, бормоча что-то про возрастную рассеянность и занятость в больнице, а потом сухими пальцами протянула письмо, по пути дважды помяв его плотной тканью строптивой одежды. — Сова так и стучала по окнам, даже стекла дрожали, но ты же знаешь, дорогая, ей туда не попасть, чары-то окошечко выжили с фасада...       Гермиона мысленно вернулась к кирпичному строению, считая запечатленные в памяти окна. И правда – дебет с кредитом не сходился. Палат было больше, чем зачарованный фасад позволял увидеть. А Грейнджер все страшилась заприметить в геометрии рамы змеиную физиономию. Впрочем, чары сокрытия легко объяснялись – неизвестно, сколько волшебников отправится в Мунго, узнав в молодом Риддле того, чьё имя раньше не называли. — Так что там он, дорогая? — наклонилась женщина, шепча вопрос, который в предвкушении отразился улыбкой. — Какие заклятия ты на него наложила? Жалящее? Режущее? — мадам прикрывает говорливой рот морщинистой ладонью. — А был... круциатус? Он его очень не любит...       Колючий взгляд Гермионы вернулся к мадам Дюмон, которая не уловила укора в пылающих карих глазах. Зрачки сузились не то от охватившего волшебницу недовольства, не то стеклянно застыли в таком положении часами ранее. Его пытали? — Спасибо за письмо, мадам Дюмон, — бесцветно выдала она, пряча конверт в бездонный карман довоенного пальто.       Гермиона развернулась на скрипящей подошве, игнорируя многозначительные взгляды вытянувшегося лица женщины. Местные зеваки с интересом впитывали всё, что слышали, начиная с того момента, как целительница обратилась к неожиданной посетительнице – работнице! – больницы, не стыдясь делать шаги в их сторону. — Но... мисс Грейнджер... — начала было мадам Дюмон, тотчас прерываемая адресаткой. — Спаси-ибо-о! — Гермиона недовольно протянула последние слоги, перебиванием ставя точку в конце их неуместного диалога.       Осуждающее цоканье догнало её у выхода, когда Грейнджер уже пересекала стекло заколдованной витрины. Уродливые пластиковые глаза манекена, казалось, тоже пропитаны полимерным укором, и лишь лондонская снующая толпа, мгновенно утопившая Гермиону в своей суете, испытывала к ней безразличие. Плоские мысли мадам Дюмон вернули её из синтетической реальности, смешивая привычную с раздражением, и мелкая дрожь нагрянувшего приступа больше не впивалась в тело, делаясь крупной из-за ледяного дождя. Грейнджер спешно смешивается с толпой, предварительно обернувшись на «Чист и Лозоход лимитед», чья вывеска таила за собой угрозу всей магической Британии, и торопится ускользнуть из-под пластикового взгляда, впивающегося в неё человеческим, оттого необоснованным укором.       У Гермионы в голове рой мыслей, все из которых вились вокруг письма Виктора Крама и Тома Марволо Риддла из седьмой палаты.