Д[т]ело №7

      Пластиковые баночки полимерными гранями впиваются в побитый временем комод, содрогаясь содержимым, когда тяжёлая, едва держащаяся на ржавых петлях дверь захлопывается, оповещая весь покачнувшийся дом о возвращении арендующей. Душившее дождевой влагой пальто приземляется на разящий плесенью диван, а плоская подошва массмаркетовой обуви с бульканьем соприкасается с холодным полом, обдуваемым ветром из бетонных щелей. Квартира бедная, соответствуя бюджету – не денежному, ментальному – встречает сыростью гниющих половиц и дрожащими стенами, подслушивающими соседей, заложников нищеты, украденного пойла и едких сигарет, что разъедают сначала лёгкие, а потом жизнь. Гермиона в их клубе (не)анонимных зависимых всегда молчит, слушая пьяные дебаты соседей о политике и периодическую бойню матёрых, как они вещали под градусом, бывших сторожил закона. Звукоизоляционные чары в обветшалой квартире под запретом отощавшей нервной системы – гул извне заглушал ворох мыслей, колючей проволокой оборачивающихся вокруг мозга.       Без пяти метров сорок квадратных – не крепость, а доспехи из картона. Бумажные стены квартиры не внушали безопасность, и липкий страх продолжал впитываться холодным потом в гусиную кожу, преследуя из сердца Лондона. Бытовой соседский крик, слышимый с непозволительной для квартиры чёткостью, неприятно отрезвлял, возвращая в магловскую реальность, но эта квантовая вселенная по-прежнему делила материю с магической, напоминая, что защищённость в людских муравейниках – иллюзорная.       Минуя маленький коридор, мокрым капроном оставляет за собой влажные следы и пытается игнорировать пронизывающий холод, тотчас признавая поражение. Дождь ледяными каплями вонзился в одежду, заставляя содрогаться от гуляющего по квартире сквозняка. Гермиона задубелыми пальцами нащупывает металл потёртой собачки, несколько раз в неконтролируемой моторике дрожащих – от одного ли холода? – рук гитарно проведя ногтями по молнии, и спешно тянет вниз. Розовая кофта покидает продрогшее тело, небрежным комком исчезая на полке, и Грейнджер, ощущая приступ застрявшего в горле ироничного смешка, всхлипывает: в палату явилась не при параде, зато символично натянула одежду времён войны, в предвкушении предстоящей работы не отслеживая собственных действий. Издевательский жест, благо, нащупать было некому: для всех лишь невзрачные тряпки, для неё – ассоциативность на долгие годы, проявившая себя в период ускользнувшей осознанности.       Дрожь пробивает тело новой волной, и Грейнджер торопится избавиться от душившей воротом футболки, полностью обнажаясь исхудалым телом за отсутствием бюстгальтера. Однако раздета не столько физически, сколько внутренне: оголена вся, пока не стабилизировалась препаратами, а тронь – парализует током, как искрящийся провод. Стесняться некого: напротив лишь застывший в великой депрессии дом¹ с заколоченными окнами, в квартире – напаранойенный образ ночного кошмара магической Британии, на который Гермиона не оборачивается. Край сознания шепчет, что его здесь не может быть по ряду причин, но Грейнджер эти ряды старательно обходит, пусть и хватается за здравую мысль, пытаясь не то рассудок удержать, не то ощутить мнимую безопасность.       Мокрая джинса липнет к покрасневшей зудящей коже, не поддаваясь рукам, и Гермиона остервенелым рывком избавляется от парализующей одежды, слыша треск надорванной ткани. Капрон идёт стрелками и похожими на язвы полиамидными дырами, невольным ажуром растекаясь от бёдер до пят. На ходу растирая горящие ноги пульсирующими руками, спотыкается несколько раз, пытаясь избавиться от навязчивого зуда расширяющихся сосудов и проклиная капилляры с поступающей в них кровью. Деньги на теплую одежду есть, желания выходить из условного дома – нет, и Грейнджер торопится раствориться в тепле колючего свитера, прежде небрежно брошенном на диван с промявшейся под телом обивкой. Гермиона одеждой изолируется от внешних раздражителей: бьющийся током верх, безразмерные штаны и складками обвивающие голень носки – нулевая защита и десятиградусная утеплённость. Диван едва прогибается под ста фунтами², когда она спешно ретируется с обдуваемого снующим ветром пола, плотнее вжимаясь в обивку и укутываясь потускневшим коричневым пледом³.       Въехав в покарманную квартиру, Гермиона игнорировала неудобства, в том числе – спальное место, учтиво размещенное хозяином у картонной стены, по другую сторону которой соседи предавались взаимному облаиванию. Голова, покоившаяся на спинке дряхлого дивана, пустотой взгляда жгла отклеивающиеся обои прошловекового ремонта, слыша каждый шорох в чужой обители на расстоянии пятидесяти сантиметров. Соседи не используют аристократичные бордо или коньячные тюльпаны⁴ – больно часто стена принимает осколочные удары – и обожженная столетием назад глина встречается преимущественно с гранёными стаканами, сначала бившимся в чоканьи, а потом об облезлую бумагу. У Грейнджер голова звенит так же, как стекло в битой агонии, когда недружественный бас в очевидной капитуляции приближается непозволительно близко – для толщины стен – к разделяющим их сантиметрам крошащегося кирпича.       А Гермиона лежит ренессансно, уподобляясь рембрандтовской Данае, и отчуждённый взгляд, но не гудящая голова и напряжённое тело, неторопливо двигается в сторону тёмной прихожей. Ограниченность квадратных метров вместила бы трёх обглоданных войной людей, заплесневевший дореволюционный диван и лежащее на нём довоенное пальто с выглядывающим из бездонного кармана письмом Виктора Крама. Грейнджер безопасности не чувствует, но отстраняется от образа Риддла всеми несвязанными с ним думами, спасаясь преимущественно мыслями о прошедшем без нападения времени, воплями соседей и кричащим о своём присутствии измятым конвертом, от которого неестественной чужаковатостью веяло больше, чем от неприветливой квартиры на окраине Лондона и жизни. Макушка по-прежнему подставлялась дрожащей от криков стене, вынуждая Гермиону смотреть на письмо исподлобья, подпирая болезненно затёкшей рукой тяжелую – очевидно, от бурлящих мыслей – голову. Двигаться не рискует, словно избегая встречи со старым знакомым, с которым не о чем разговаривать спустя молчаливые десятилетия. Грейнджер знает: не впишутся неровные буквы дурмстранговой радости в рамки её полукоматозного состояния, как не вписался желтизной конверт в серую палитру квартиры с ощутимым дефицитом серотонина.       Когда-то исключительная ведьма, сейчас – невключительная в магический мир, она испытывала колющую тоску по прошлому, но упорно двигалась вперёд, гонимая неприятием «бывших лучших» и самостоятельным отторжением. Рациональностью к ним тянулась, но сама неосознанно начала держать защитную – и от кого? – дистанцию, пользуясь рвущимися узами, раньше связываемыми преимущественно проблематикой их существования. Однако за потяжелевшими рёбрами выло: что-то в неоправданной верности по-собачьи скулило, прося знакомой, когда-то похвально гладившей руки. Преданная им, преданная ими. Гермионе параллель с собачьей верностью не нравилась так же, как быть единственной брошенной на обочине жизни, но оскорблённость и закрепившаяся отчужденность не позволяли спросить, почему из всех условных пассажиров балластом оказалась она. Грейнджер и без лишних встреч знала, что ответ на душивший проволокой вопрос – неловкое молчание и глаза в пол, потому что высадили на обочине не столько обговорённым решением, сколько ощущением тесноты. А ей свободнее не стало.       Письмо ретируется из центра внимания, когда угрожающий бас резко возрастает в громкости и непривычной ярости, а столетняя лепнина – попытка бывших хозяев сделать забытый дом по-человечески жилым – осыпается по вине последовавших за криком гулких ударов, вибрацией штурмующих стены. Пластиковые баночки гранями балансируют, круговым узором очерчивая территорию, и сотрясаются содержимым со вторым ударом, волнуя картинным падением слух и исчезая под тенью старинного шкафа. Гермиона резко выворачивает шею, чувствуя болезненный щелчок, и в ужасе замирает расширенными зрачками на осыпающемся кирпиче, по ту сторону которого плотная туша не своими силами бьётся об стену. Грейнджер бы не удивилась, покачнись обветшалый дом, как Нора, застывшая в не вызывающим доверия наклоне, но не думает об этом, ведомая немым шоком. У неё руки до дрожи уже не холод пронизывает, а страх массивной фигуры и собственное бездействие, когда бывший сторож закона вбивает рвано кряхтящее податливое тело в кирпич через стену от неё. Британская хрущёвка угрожающе вздрагивала с каждым ударом, будто намереваясь не привычно осыпаться мелкими камешками, а рухнуть на головы жильцов тонким, но тяжелым слоем прошловекового сырца, оседая известняковой пылью на раздавленные в месиво тела и продавленные внутрь черепа. Но дом стоял, услужливо оповещая обитателей о событиях в соседней квартире, где нарастающее мычание стабильно прерывалось ударами по податливой плоти. Ей казалось, что за стуком собственного сердца в ушах она слышит, как хлюпает чужая кровь в каких-то двадцати дюймах от её гудящей головы. Шумовые помехи волнуют воздух: физически – геометрию чужого тела, ментально – рассыпающийся рассудок, препаратно склеиваемый хрупким пазлом.       Немые вопросы – почему-зачем-сколько можно? – отчаянно пульсируют, будоража нервные окончания, за которыми следуют онемение тела и конденсат холодной кожи в температуру хирургической операционной. Пьяные кулаки ньютонами терроризируют мешковатую плоть, проходясь звуковым лезвием по натянутым струнам изношенных нервов. У Гермионы тело истошно вопит в дрожащей агонии, а миндалины обвиты колючей проволокой. Слухом чужие движения впитывает, а разумом отчаянно пытается абстрагироваться, в нечестной борьбе впуская в отстранённость выстроенных стен проблематику этого дома, где из двенадцати квартир четверть норовит выселить трезвость рассудка – белую ворону спального гетто. Скальп зудит, прося резкой моторики огрубевших пальцев, но те застыли картинно, впиваясь миндалями ногтей в спутанные маршруты сухожилий. Остаточные мысли сплетаются в узлы, прерывая поток разумности и оставляя лишь чувство лабиринтной потерянности. Сосед не успокаивается, сделав мишенью сожителя, и Грейнджер мутит от ударов, по звукам взбивающих плотную подушку посредственного качества. Наполнение у второго – спрятавшиеся в глубинах кожи вены и несущаяся по ним кровь бывалого пьяницы, но легче не становится, когда он в завершение – последнего ли? – акта пластинами черепа не без помощи бьётся об вертикальную поверхность, вибрацией дрогнувшей стены резюмируя: в месиво либо его голова, либо столетний кирпич. Мешок, который безвольное тело, глухо приземляется на дощатый пол.       Дом замирает в контрастной тишине, колеблемый по-волчьи воющим атлантическим ветром.       У Грейнджер перед глазами пятна, а за стеной – заплывающее гематомами тело. Грёзы об окончании бойни себя не оправдали – если слышимость ударов держала в курсе событий, то наступившая тишина заставляла руки ощутимо трястись – уже не мелко подрагивать – в иллюзорном холоде, который, на самом деле, не минусовая температура в помещении, а колючий страх неизвестности, обматывающий тело коряво пробирающейся в плоть проволокой. Лёгкие кислород не качают – пропитался контрастной немотой, влажным жжением разъедая застывшие глаза, и лишь зрачок панически мечется в расфокусе, поспешно скрываясь за застилающей пеленой невольных слёз. У неё желудок норовит не то вывернуться всем содержимым, не то замирает каждым парализованным атомом, ощутимо наседая на органы. Давно застывший ком воздуха встаёт между горлом и пищеводом, тошнотой давя изнутри, но наружу не просится – снаружи надуманный запах пробитой кулаками плоти, и нос жжёт животным страхом. Тело не вздымается от свойственного человеку дыхания, но содрогается в беззвучных судорожных рыданиях, прорывающих окаменелый сосуд с органами. Солёные ручьи, огибая карьеры впалых щёк и исчезая под утёсными ключицами, сопровождаются лишь невольным скулежом, который Гермиона глушит, прокусывая побелевшие губы до скопления кровавых галактик. Затёкшие ноги подсознательную, но не осознаваемую команду «бежать!» игнорируют, парализованные ощутимым гидравлическим прессом, отчего любой порыв сорваться услужливо игнорируется воспалённым мозгом. Грейнджер оттаивает лишь невольными слезами и бегущей по подбородку полоской крови, придавленная ментальным блоком, а эмбрионно замершим телом мечтает проснуться, ведомая надеждой на кошмар, который наяву.       Страх по-гермионовски рационален – пустив корни в кровавую почву, растёт болезненными воспоминаниями, питаясь ассоциациями. Каждый удар и мимолётное затишье сменялись гипнотическим двадцать пятым кадром, где вместо привычной комнаты – военные эпизоды. В выстроенной миром материи перед ней заплесневелая оконная рама, а в сосудистом витраже глаз застыл Фред под обломками каменной стены. Вокруг хлипкие стены знакомой квартиры, а кажется, что грубая палаточная ткань, возведённая в королевском лесу Дина. Лежит на дряхлом диване бедной обители, а мерещится, что под Беллатрисой, в маниакальном безумии вырезающей по плоти клеймо. Грейнджеровская смелость терроризирует глаза влажной пеленой, размывающей мир, но нечёткие фигуры на радость больным образам – воспоминания прорастают из паранойи, которая в гниющем стволе дерева за грязным стеклом видит Пожирателя Смерти, а в старом комоде – Исчезательный шкаф. Гермиона не своими силами вжимается в обивку, ведомая поиском панацеи от больного разума, но страх в воссоздании печальных воспоминаний даёт фору легилиментам. За стеной – каламбурно гробовая тишина, в голове Грейнджер – звук неработающего сигнала и протяжный человеческий вой.       Но Гермиона в ловушке своего неудавшегося бегства от всего этого одинока: сверху кто-то отмирает, буднично гремя посудой, прежде заинтригованный представлением в цирке уродов; снизу некто прибавляет громкости вечерним новостям, где издевательски вещают об убийстве в ближайшем квартале, а в соседней квартире человек невольно замер в гематомном сне. Жизнь человеческого муравейника кипит равнодушием, пока у неё за рёбрами что-то боязливо ворочается. Параллели пересекают стену: что за ней кровь, что у Грейнджер на руках, и ворох воспоминаний, объясняющий травматичное восприятие, вынуждает зажмуриться до белеющего под веками шума, пока бензиновые пятна извилистыми змеями елозят под занавесом болезненно сомкнутых глаз.       Холодный пот ручейно омывает рельеф мимических морщин, взывая к автоматике действий, но подгоняется рефлекторным движением лицевых мышц, впитывающейся росой оседая на синтетике свитера. Челюсть сдавливается шестеренками вставшего механизма, а Гермиона плотнее стискивает – проверяет доступные коды сброса системы, чтобы расколоть горгоновское окаменение. Замурованный давлением связок ком вакуумно скользит до пищевода, позволяя вдохнуть беспрепятственно, но переживания плотнее затягивают на груди инквизиционный корсет. Она рвано дышит, ощущая кол в ретивом – сердце сжималось в страхе, пропуская удары, а лёгкие блокировали кислород, теперь болезненно впиваясь в проводник крови; замирает, давая воздуху растечься по голодающим клеткам, объемно вдыхая порывы снующего ветра. Сердце уже не терроризирует перепонки, но больно бьется об корсетные рёбра. Грейнджер восстанавливается – физически, не ментально, – но не шевелится, интуитивно акцентируя внимание на возобновлении вставшей в непрописанной команде системы, а сознанием застыв в слепом непонимании. Затёкшие конечности парализованы иголками, требуя времени, которое в дефиците у гематомного.       Гермиона распахивает занавесочно глаза, витражом полопавшихся сосудов впиваясь в стену. За ней ожила громоздкая фигура, трёхзначным весом продавливая гнилые половицы – сигнал о местонахождении. Грейнджер взглядом скользит вдоль кирпичной кладки: она не видит, но сканирует слухом, и девятидюймовая стена прозрачна для чувств. Матёрый мужчина под прицелом не торопится – ему и некуда: второй не подаёт признаков жизни, а гранёный стакан с пойлом никуда не денется, осушаемый стажным алкоголиком. Она знает, что в пятидесяти сантиметрах от неё по полу растянулось тело, где в основе композиции – остывающие багровые ручьи, огибающие человеческий рельеф. Возможно, бездыханный. Может быть, коматозный. У неё сотни «возможно» и «может быть» в противовес одному верному решению, путь к которому лежит от разящего плесенью дивана до нарытого в комиссионном магазине телефона, где преграда – неподвижность марионеточного тела с оборванными шоком нитями.       Грани стакана звонко приземляются на стол, четвертуя хлипкое дерево. Хозяин прочищает горло, замирая в пьяном бездействии. В паре метрах от него стынет тело, но мужчина рассудком не там: алкоголически предается петляющим мыслям, размяв зудящие кулаки. Гермиона думает, что так оно и есть, силой воли и напряжением сведённого пресса выталкивая собственные ноги со стонущего под весом дивана. Затёкшие конечности ощущаются ватными, и Грейнджер цепляется за ощущение телевизионного шума в ногах, сравнимого с иголочным массажем. Стопы сквозь тканевое препятствие пронзает холод, контрастирующий с обнадеживающим пледом, змеиной кожей сползающим до бедёр, когда она ноющей спиной отталкивается от обивки. Онемевшие пальцы впиваются в диван, ища опору во врезающихся в тело пружинах, и больно сгибаются, прежде окаменелые.       Гермиона ладонью опорно скользит по шуршащим обоям – холод, источаемый не кирпичом, а неудачным соседством, – старается разогнуться спиной, повсеместно ощущая мышечное сокращение – стресс тормошит опустошенные резервы, ударяя по сосуду, – поднимает голову, впадая в крупную, но оживляющую дрожь, когда фонарь резко бьёт светом в окно – чувствует, как кровь движется по венам, подгоняемая шоковым выбросом, – оживает, когда справа слышится голос – протяжно-воющее «блядь!» и намечающаяся истерика бывшего полицейского напоминают об утекающем из жил паренька времени.       Грейнджер чувствует себя тошнотворно. Желудок нелестно отзывается о содержимом, сетуя на его отсутствие, а сетчатку слезно жжёт – резкий свет или осадочный страх? – и слизистая бьётся в агонии. Неприкрыто нервная моторика по-мертвецки белых рук, оттеняемых морской палитрой вен, сбрасывает хлам с ноющего под мусором низкого стеллажа. Упаковка магловского мармелада врезается в пол сминающимся полиэтиленом, бумаги измятым рельефом волнуют воздух, а забытая в прошлом столетии пепельница почерневшим стеклом терроризирует деревянную гладь, травмированными гранями вытанцовывая окружности. Настольная лампа дешёвым пластиком слетает со стеллажа следом за пожелтевшей вазой, создавая вкупе ассорти хаосных звуков, острием непривычного шума вонзающихся в ноющие перепонки. Веки сходятся реснитчатым швом, а челюсть автоматикой плотно смыкается рядами скрежетнувших зубов, уловив позабытый раздражитель, и тупая боль отбойными молотками тиранит пластины гудящего черепа. Гермиона рвано выдыхает, углекислостью волнуя этикетки лапши быстрого приготовления, услужливо разбросанной для потенциальных паразитов-сожителей, и хватается за лабиринт проводов, где лишь одна тропа вёдет к – лишь бы живому – телефону. Пыль микронами⁵ облепляет пальцы, атомно цепляясь за кожу. Грейнджер краем сознания раздражается, но мимолетность эмоции не ощущает, взглядом впившись в уродливую девятку, в чьих линиях каньоны криво нанесенной, а теперь и удручающе облезлой краски.       Дрожащий палец больно бьется о пожелтевший дисковой ограничитель, доводя до упора. Ситуация не патовая, но разделывает хирургически по сухожилиям. Провод пружиной натянут, как нервы, которые война скальпелем проштудировала. Гермиона ощущает влияние: кровопролитный быт за стенкой всегда взывал к панике, но никогда к истерике. — Экстренная служба. Какая служба?       Голос женщины по ту сторону проволокой впивался в сотканную из мозговых повреждений нереальность, насильственно из неё выдирая с обрывками укоренившихся страхов. Грудь спирает, а лёгкие рвёт от застрявшего внутри воздуха, что высвобождается лишь с прерывающимся скулежом, так и не поросшим словами. — Экстренная служба. Вы можете говорить?       Резкие выдохи Грейнджер волнуют комнату, когда находятся силы до треска старого пластика сжать телефонную трубку, ощутив физику настоящего. Ладони обжигает холодом, проникшим вглубь продрогшего тела. Кукольные суставы шарнирно хрустят, напоминая об изношенности. — Экстренная служба. Вам требуется помощь?       Определенно. — Нет, нет. Не мне. Соседи за стеной... произошла драка.       По-мертвецки бледные веки сходятся ресничным швом. Виски едва выдерживают давление гнетущего воздуха, и Гермионе кажется, что пластины черепа корежат структуру друг друга, костной мукой осыпаясь на засорённый мозг, где прежде пополочно рассортированная информация предстала несуразной кипой мятых довоенных бумаг. — Возможно, убийство. Они...       За обожжённой столетием назад глиной послышалось змеиное скольжение по прогибающимся половицам. Грейнджер точечными зрачками метнулась к картонной стене, физически ощущая приближение тяжелых ботинок к разделявшей их преграде. Матёрый мужчина под градусом, по всей видимости, прочувствовал особенность домов под снос. Стены обладали отличной слышимостью, даже когда звук – скулёж вперемешку с шёпотом. — Мэм?       Отвлеклась, впившись страхом в стену. Бывший страж закона остановился в десяти дюймах от головы Гермионы, чей череп для него подобен хрупкой глине. Грейнджер полагала, что если бы не те несчастные сантиметры картонной стены, метафоричная глина была б уже обезображена полётом при падении. — Вы слышите?       Слышит что? Смех в детских кафе по пути на подработку каждый день, ворошащий память о гуле в большом зале? Свист пролетающих мимо машин, переставших быть обыденностью после стольких лет в Хогвартсе, и теперь кажущийся чужим и неестественным? Голоса незнакомых людей, в каждом из которых поочередно можно было узнать обеспокоенный тон Гарри или змеиное шипение чёртового убийцы? О, да, Гермиона слышит. — Дом сто семнадцать, Питчфорк-стрит, квартира...       Воспалённый мозг прикидывал нумерацию, когда тяжелые шаги матёрого спешно стали отдаляться от стены, ретируясь. Но тревога колючим холодом, морозной дорожкой пробежавшись вдоль позвоночника, поднимала каждый волосок на теле. Мужчина не сбегал от закона, слышал он телефонный разговор или нет, он угрожающе прогибал половицы, словно закон – жажду бойни прожжённого алкоголика – нарушила она. — Квартира двадцать четыре. Двадцать четыре.       Грейнджер спешно откинула трубку, оставшуюся на пружинном канате качаться над полом, ударяясь пластиком об старое дерево. Голос операторки утих вместе с постукиваниями, прервавшись на словах о выезде служб. Оно и к лучшему: Гермиона давно оставила диалог, держа наготове палочку.       Это магл, чьё преимущество – физическая сила, где минус – невозможность её использовать. Однако это человек, воззвавший к просочившимся в каждую извилину страхам, благополучно оставленным ей Волан-де-Мортом и развязанной им войной, где нездоровой обыденностью выступили имена жертв и пролитая кровь, коих ей хватило. Ежедневное побоище за стеной вкупе с волшебным образом ожившим Томом Риддлом, было оно магическим сражением или нет, сводило с ума, состояние которого оставляло желать лучшего при условии, что психотропы уже составляют две трети рациона Грейнджер.       Виноградная лоза устремилась вверх. — Сальвио гексиа⁶, — вырывается из болезненно сжатого холодом горла.       Навык, непропиваемый психотропами. Когда заклинанию стоило устремиться вон из древка, Гермиона на одну сотую ощутила спокойствие, полотном наложенное на обветшалую квартирку. Мороз, по-тараканьи бегающий по конечностям от ужаса осознания произошедшего, не исчез, как не исчезла выдувающая все домашнее тепло погода, забирающая с пронизывающим сквозняком каждую занозу на половицах. — Репелло маглетум⁷. Репелло инимикум⁸, — и неуверенный шаг к двери, будто заклинание по мере приближения лучше справится с шорохом за хрупким старым деревом. Но Грейнджер отчаянно списывала это на развратную игру воображения.       Движение прекратилось вместе с нанесённым заклинанием. Не то из-за тревоги, чья хватка ослабевала под защитой, не то от усталости, поработившей спазмом мышцы, давно страдавшие от пагубного рациона Гермионы, что теперь отозвалось вселенским бессилием. Если Тёмный Лорд, обезумев, лихо терроризировал мир, то волшебница ощущала зависимость от своего психического состояния и необходимости в человеческом питании. — Оглохни⁹, — прошептала Гермиона в тишину, порой прерываемую ветром, снующим по комнате.       За дверью никого не было.       Руки устало опустились вдоль бедер, ощущая, как выскальзывает древесина из слабо сжатых пальцев. Они легко обхватывали рукоять, кожным шлейфом накрывая извилистый рисунок. Грейнджер чувствовала следы от повреждений Беллатрисы: там, где должна была продолжаться причудливая линия, впивался ноготь сумасшедшей ведьмы, очевидно, в ярости корёжа палочку.       Гермиону передёрнуло дважды. В первый – из-за Лестрейндж, второй – из-за сирены скорой помощи.       Ей нужно принять таблетки.