Спокойная мелодия

Его отец, Джей Штейн (царствие небесное) имел деятельный лидерский характер, и именно поэтому, когда кто-то терялся в горах, он часто принимал участие в поисках, если их не возглавлял. Генри тогда еще был подростком, и ему вступать в поисковые отряды попросту не позволяли остальные, хотя Джей и не был против. Зато потом он мог долго слушать рассказы остальных о том, с чем им пришлось столкнуться. В основном говорили о метелях, о зверином вое за спиной или о рано наступающей темноте — это ведь здорово звучало и придавало говорящему ауры силы… Так что Генри и не догадывался, что откачать замерзшего несчастливца может быть так же тяжело, как найти его посреди леса. Следовало развести кипятка, но чайник грелся издевательски медленно. Не помешала бы хорошая доза витамина С, но у Ника дома не было не то что таблеток или капель, но даже обычного лимона. Могла бы понадобиться помощь врача, но в поселке на несколько домов больницы не было. Нужно было растереть пострадавшему руки, но Бенди вырывался так, будто ему это не было нужно и будто бы хотел причинить себе больше вреда. Генри ругался и проклинал всё, начиная с так внезапно вылезшей тени и заканчивая дурацким протекающим чайником. Бенди то впадал в транс, то оживал и опять начинал плакать. Ник, однако, удивительно спокойно реагировал на ситуацию. Только один раз сказал что-то вроде: — А вот когда у меня Ларри сбежал… — Не надо, — сквозь слезы попросил Бенди, — не надо меня как Ларри. Ник помотал головой и пошел за сухим полотенцем. …Когда они все же позволили себе уйти с кухни, где оказание первой доврачебной и происходило, в гостиную, Генри был измотан в край. Не хотелось спорить или доказывать, не хотелось ругаться, ничего. Хотелось спать, и спать дома, чтобы все трое детей были в соседней комнате и здоровы. Ник, тоже уставший, присел рядом с ним на соседний стул и улыбнулся: он вообще умел из сложных ситуаций с улыбкой выходить. — Ну что, братиш, нагулялся, да? — спросил он, — а я тебя так скоро не ожидал увидеть. Ты вообще что-то редко стал заезжать. Работа жрет, да? — Да что работа. Семья, знаешь, она тоже… Слушай, а что стряслось-то у вас с Бенди? — Это? — Ник непонимающе моргнул. — Выхожу я, значит, с лопатой: снег не чистил с утра, провозился с твоим мальцом. Вижу — следы идут, видно же, что мелкие… — Что у вас было до? Он сказал, что вы ходили по лесу. Можешь объяснить поподробнее? Миролюбивая улыбка сошла с лица Ника. Разговор заходил в то русло, которое он терпеть не мог. Точно такое же лицо у него было, когда кто-то из соседей поинтересовался, откуда у Ларри такой выразительный шрам на руке, и когда Генри решил с ним поговорить о целесообразности телесных наказаний в том объеме, в котором Ник их использовал. — Он тебе нажаловался? — Он не хотел возвращаться, думая, что какая-то паршивая шапка для нас с тобой дороже его. Он не ради дурости в лес пошел, он убегал. Он плакал, когда я пытался отвести его домой, потому что боится тебя. Мне кажется или для одного-единственного дня, который вы пробыли вместе, это перебор? Давай-ка, объясни, почему он ничтожество. Такими словами не разбрасываются. По лицу Ника было видно, что претензия ему непонятна, но он, конечно же, в этом не признался бы. — Сам сказал — тренируй его так, чтоб толк был, вот я и тренирую. Он же наследник, значит, пусть привыкает, что должен быть сильным. — Бенди физически не мог этого сделать. Не каждый взрослый бы за тобой поспел, понимаешь? Даже я не успеваю, а уж меня тренировали, сам знаешь. А он впервые шел по такому снегу. Он вообще впервые видит горы. Он же слабый еще, как до тебя не дойдет? — Ну? Это глуповатое и сквозь зубы сказанное «ну» окончательно вывело Генри из себя. — Да ты в своем уме или совсем рехнулся? Нельзя ж так ребенка, да вообще человека нельзя так сильно грузить! Ты ж его сломаешь только, сразу по горам… Это ж как если не пловца бросить в реку и сказать «плыви» — это загубить человека значит. — Ты не смейся, — снисходительно проговорил Ник, — Я так Ларри плавать научил. С первого разу сработало. В этом, собственно, и был весь Ник. Он никогда ни во что не ставил человека, если ему было меньше пятнадцати. Видимо, в пятнадцать лет, по его представлению, сходил на вчерашнего ребенка какой-то святой дух, с которым сразу же прилагались и знания, и сила, которую нужно было уважать, и право голоса. До этого же он всячески гнобил и унижал «сопляков», «мелких» и «спиногрызов» буквально за каждый неправильный чих. Дети для него были чем-то вроде сосредоточия порока и слабости — хотя откуда взяться силе в шесть? — и он просто не мог удержаться, чтобы это лишний раз не подчеркнуть. Генри просто не понимал, откуда вообще может появиться столько злобы к маленьким в человеке, который, как и все, не сразу с бородой родился. — Скажи-ка, а Ларри приезжал к тебе в этом году? Давно не видел его, не помню, выше он был, чем я, или нет. Ник отрицательно мотнул головой.  — Да ну, не приезжал. К городу тянет его, — равнодушно ответил он.  — Вот. А на рождество прошлое присылал тебе, может, посылку? Ник начал что-то стучать по столу. «Мой милый Августин», вроде бы.  — Да мне-то не до посылок. Не прислал — и к черту. — А он вообще звонил тебе в этот месяц? Когда ты слышал его в последний раз, брат, а? Ник насторожился, чувствуя, что беседа возвращается в старое русло. — Тебе-то чего? Ты вон за своим чудом в перьях уследи для начала, а потом моего прибирай к рукам. — А почему он тебе не звонит? Может, потому что помнит, как ты его в воду кинул в детстве и сказал плыть? Может, помнит, как ты в него из двустволки целился, мол, закрывайся тенью?  Может, помнит, что ты его в подвале запер с его самым-самым сильным страхом? Будь я Ларри, я бы в суд подал, да только Ларри зашуганный… — Да ведь зато парень какой вырос! Сильный, ловкий, красавец, одним словом, а главное — тень свою в узде держит, а потому что натренировал я его. Здоров-жив, что там еще надо человеку. — Любви ему надо, Ник. Не твоей, так чьей-то еще, а ты ему никакой не оставил. Он теперь к людям подойти стесняется, научил ты его, что он мусора мешок, а не красавец-парень — и толку с того, что он владеет тенью? — И откуда в тебе эта дурная философия про любовь? — недовольно спросил Ник, — наследники ее вообще чуять не должны. Генри хотел ответить какой-нибудь сложноподчиненной матерной конструкцией, но сдержался и просто с чувством выдохнул. Конечно, он знал, что Ник это не сам придумал, что это в целом характерное для «теневой» линии Штейнов воспитание. Но Нику же, вашу мать, было уже сорок лет! В этом-то возрасте, наверное, можно уже понимать, что не все вбитое в голову отцом является правдой? Ведь если не понимать, то эта полоса ненависти детей к родителям и родителей к детям не разорвется никогда. —Значит, откуда? А ты думаешь небось, что я детей из детдома взял или вообще нагулял. А это не так, братец. Я встретил женщину. Встретил женщину, без которой жить не хочется, без которой смотреть на мир не можешь уже — и понял, что ни к черту мне эти ваши заповеди из прошлого столетия, умереть лучше, чем по ним жить. Я влюбился, Ник — и тень меня за это не сожрала, удивительно! И я жил с ней до самой её смерти — и мне не стало хуже. А ты так и живешь, не чувствуешь, а чуешь, и с женой развелся, как только она тебе наследника родила, чтоб ты его тоже ругал за то, что он чуять посмел. Ник твердо стоял на своём. — Ах вот оно как? Ты, видимо, одной вещи не усвоил. Наследники не должны чувствовать вообще ничего! Это закалка характера, и это уже давно известно. Тень чувствует слабину. Коль скоро ты ей покажешь, что поддаешься на всю эту ерунду вроде объятий, так она и смекнет, что ты без поддержки уязвимый. Это взрослый может еще позволить себе, а детей надо с пеленок приучать… А то вырастет нытик вроде твоего, и к двадцати ничего не останется — тень захватит. — Да как он может не чувствовать, когда природа у детей такая, им положено все глубже, чем взрослым, ощущать, а? Ты его никогда бревном безэмоциональным не научишь быть, ты его только давить в себе душу научишь. А от этого только хуже становится, знаю, что говорю, на себе проверено! Если я буду действовать так, как ты говоришь, то Бенди уже к пятнадцати годам в окно выйдет, потому что жить полумертвым не захочется. А если я его с тобой оставлю, то и вовсе к десяти загнется где-нибудь в глуши лесной или где ты его оставишь в следующий раз! Ник в гневе стукнул кулаком по столу. — Знаешь что, Генри? Ты эгоист, вот что! — Да лучше уж эгоистом быть, чем просто клиническим идиотом, — отрезал Генри, поднимаясь со стула. Может быть, и прав Ник в чем-то. Отсутствие любви действительно чудеса творит: маленький еще ребенок неизвестно откуда берет волю и идет по лесу, не чувствуя холода. Поори на него ещё раз — и он свободно пойдёт и в гору, не то что вдоль дороги. Только к чему бы эта нелюбовь его привела, если бы Генри не появился?..  К смерти. Другой конечной станции на этой дороге нет. 

***

Бенди било дрожью. От чего — от страха или от холода, который все никак не проходил — он не определился. Наверное, больше все-таки от страха. Из-за осознания того, что после какой-то глупой случайности весь мир оказался настроен против него, становилось совсем плохо. Еще вчера ему, по крайней мере, спокойной ночи перед сном желали, а теперь приходится спасаться бегством из собственного дома… А хотя о чем это он, со злостью оборвал Бенди себя, он же просто ребенок, у него вообще нету в этой жизни ничего собственного. Убегать все равно надо было, на этот счет он и не колебался. Набрать тёплой одежды, какой-нибудь еды, которой можно унести много — например, консервов — и идти, желательно с утра, чтоб темнота не застала так рано. Кому-нибудь точно понадобится, не пропадет. Только теперь возникал вопрос «как». Он провалился в первый раз, а на второй Генри вместе с Ником уже не дадут ему сделать этого так просто, а если даже ему удастся — быстрее хватятся, скорее найдут и сильнее накажут. Он поежился, вспомнив, что Ник еще его за первый раз не побил. Генри ненадолго его отвел — но, наверное, ненадолго… «Может, в подвале ещё запрёт, — шепнула неизвестно откуда вынырнувшая тень. — Он так делал с Ларри.» Бенди всхлипнул. Не то чтобы он боялся темноты, в подвале он, пожалуй, продержался б… Но ему было обидно от того, что с ним могут делать абсолютно все, что угодно, а у него духу возразить не хватает, только и получается бегать. Всё эта тень идиотская виновата. До того, как она у Бенди появилась, Генри его любил — а теперь отдал Нику во власть! До этого  у него были Борис и Алиса — а теперь будет только Ларри, которого он не видел даже, но который во всем его превосходит! До этого можно было обратиться за помощью — а теперь вместо неё всегда будут одни только упреки! — Глупая, — выпалил он, — это из-за тебя! «Думаешь, сильный, да? — тень насмешливо ощерилась — и вдруг заклубилась черным, загораживая собой, казалось, не только свет, и тепло от камина… Бенди испуганно замолчал, и она ехидно усмехнулась — Нет. Я сильней. Я могу взять тебя под контроль, если ты не станешь меня кормить. Будь лучше осторожен.» Он опять шмыгнул носом — и опять от досады. Вот не зря говорят ведь по трусливых людей, что они и тени собственной боятся. Бенди, выходит, был абсолютным трусом… Тень, наверное, хотела по этому поводу съязвить — похоже было, что мирно говорить она не умела вовсе — но вместо этого просто с тихим хлопком исчезла. В тот же миг открылась дверь — Генри зашел. Бенди спрятался с головой под плед, в глубине души надеясь, что Генри на него плюнет и уйдет. — Что, прогрелся? — спросил Генри. — Давай-ка высовывайся. Вот он действительно храбрый: его тень больше раза в два, а он не боится и еще ей приказывает, и она слушается. Так что Генри, наверное, злится за то, что Бенди не такой. Почувствовав, что его треплют ладонью по голове, он только сильнее прижался к стене. Генри почему-то посмеялся, хоть и не очень громко, но Бенди это задело: ну вот, теперь над ним еще отец родной смеется. — Ну давай, вылазь. Я тебе скажу кой-что. Страшно не хотелось, конечно, выслушивать ещё одну лекцию о том, что он позорище рода, недостойное носить тень (а он бы с радостью отдал её кому-то достойному! но это не волнует никого, конечно же!)… Но он всё равно высунулся из-под пледа, потому что слова хотя бы не бьются, а вот за непослушание, как он узнал, и пинка можно получить. Потом Генри непонятно к чему его опять погладил. Бенди даже не знал, стоит ли уже волноваться или бояться. — Слушай, тебе вообще не следовало принимать к сердцу то, что сказал Ник. Бенди промолчал. — Вот что. Когда-нибудь у тебя будет сила, которую тебе сейчас и представить сложновато. Такая же, как у Ника и меня. — Она мне не нужна, я её не просил. И так хорошо всё было. — Ну тут ничего не попишешь, от неё не избавиться. Но тебе-то чего бы больше хотелось? Таскаться с грузом за плечами, который пугает тебя всю жизнь и ещё крови требует, или всё-таки иметь силу? Силу, которая поможет тебе бегать быстрее, поднимать больше, лучше видеть и слышать, м? Но Бенди уже знал, что никакая сила не стоила того, чтобы оставаться с Ником. Вообще нету ничего хуже, чем жить с человеком, который всегда прав только потому, что сильнее, и напоминает об этом каждый раз, когда ты хочешь сказать что-нибудь ну или просто поплакать в шарф. Вот если бы он его драться научил, защищать себя, то можно было бы и потерпеть, но кто же станет его учить: Бенди ж тогда в один прекрасный день возразить сможет, а это Нику и не надо совсем. Одним словом, здесь он никогда счастлив не будет, а без этого смысл какой? — Я бы слабым пожил лучше, но с тобой, — обиженно сказал Бенди, — честное слово. — Так я о чем, на Нике, кажется, свет клином не сошелся, не один он у нас воспитатель. Я тоже смогу, наверное. У меня опыта меньше, верней, нет его вообще, сам понимаешь, но… Вас троих пока тащу, и с тенью справлюсь тоже, думаю. Так просто? Бенди и не верил толком. Ник ему очень убедительно расписал, что тень сожрет всякого, кто там к папе будет проситься и прочую ерунду… А значит, все-таки можно? — А что мне для этого делать надо? — спросил Бенди. — Много чего, — прямо ответил Генри. — Тебе нужно быть крепче, чем сейчас, причем порядочно крепче. Так что придется много времени тратить на упражнения и прочее, требовать от себя больше. Придется закалять характер, бороться со страхами… Тебе же Ник еще ничего про борьбу со страхами не сказал? — Нет, — Бенди помотал головой. — Ну вот и хорошо, а то у него методика скорее не по тому, как перебороть, а как заработать и укрепить… Мне этого не хочется, сам понимаешь, — Генри задумчиво посмотрел в стену. — Ну так что, поедем-то домой, а? А начнем уже завтра, чего медлить. Господи, да за жизнь с родной семьёй Бенди бы и много-много раз перешел бы снежные горы, и много-много раз поссорился бы с Ником, и, может быть, с самой тенью рискнул бы драться — а Генри так запросто предлагает, как будто есть над чем думать. — Конечно. Конечно поеду, — сказал он не колеблясь. Генри улыбнулся и сгреб Бенди в охапку, обнимая. Крепче Генри никто не обнимает. А потом почему-то отпустил, настороженно глядя на чертенка. — Чего-то ты горячий больно… — Так это хорошо же, — возразил Бенди, — и вообще, мне холодно, пусть уже лучше буду горячим. — Да нет, не всегда. Как бы тебя сейчас на ангину не проперло или… Дай лоб. Бенди уж не знал, что там Генри у него на лбу такого подозрительного нащупал, но явно ничего хорошего. Он встал с тем же суровым лицом, с каким допрашивал его в лесу, и позвал Ника в гостиной: — Слушай, принеси-ка сюды градусник! …Градусник показал тридцать восемь и два, и Генри, судя по тому, как он ходил, очень-очень нервничал. Говорил ещё что-то не вполне связное, чего Бенди не понимал: что жаропонижающее лучше колоть, в таблетках оно не так помогает, что поздно уже, а им ещё ехать домой, что от скорой в таких захолустьях одно только название — и всё остальное в таком духе. Еще они с Ником долго спорили, что делать: Генри твердил, что поедет домой, потому что без него остались дети, Ник огрызался, Генри срывался и так по кругу… Как он попал в машину, он не помнил. Может, он дошел сам, а может, его и Генри на руках нес. Помнил только, как сжался на заднем сиденье в ком, чтобы не так сильно знобило, и как сквозь сон считал редко мелькающие в окнах фонари. И ещё — как шелестящий голос тени, не его, а папиной, повторял: «Горит весь». А Генри за рулем отвечал неизменным: — Совсем скоро доедем.

***

— Какие у вас, мистер Штейн, послушные дети, — сказала Каролин, когда Генри снял куртку и более-менее перевел дух. — Так тихо сидели, честное слово. Вы их тут, наверное, в строгости держите. «Послушные дети» стояли тут же и с нерешительностью в глазенках выглядывали из-за её длинной цветастой юбки. Генри помахал рукой, мол, встречайте батька, но напряжения в воздухе это снять не могло. Каролин он сказал: — Да какое.  Это они с перепугу послушные, а как разойдутся, так только держись. Вы только скажите, если вам что-то надо будет, я в долгу теперь, считайте… Эй, Алиса, Борис, что надо сказать тёте? Пристыженный Борис пробубнил что-то вроде «ага спасибо», а Алиса продолжала с опаской поглядывать на стоящего у стены Бенди. Он глупо щурился, пытаясь понять, где он, и это у него не очень хорошо получалось. Подходить почему-то они оба не решались, и только когда Каролин ушла, Борис спросил: — А Бенди насовсем приехал? — Да, насовсем. Ник сказал, что у него много дел по дому, так что… — Ой, — радостно взвизгнула Алиса, — а мы по тебе так соскучились! После этого крика начался сущий кошмар. Эта парочка разом накинулась на Бенди, который спросонья всё еще не соображал, что происходит, и в температурной горячке даже не узнавал лиц. Борису и Алисе всё равно было, они-то уже натосковались без братишки, им бы его хоть потрогать! Борис дружелюбно скалился, трепал его за что мог достать, Алиса без конца тараторила, мол, как мы рады, мы ждали… А Бенди, только с третьей фразы опомнившийся, слабо улыбался и шептал: — А я как ждал… Наверное, любовь, которую тяжелее остальных сломать — это любовь братьев и сестёр. Может затухнуть самая-самая жгучая страсть между влюбленными, может ребенок навсегда порвать с родителями, особенно если родители требуют любви по умолчанию. Но, пожалуй, как душу человеческую не уродуй, брата с сестрой разлучить и рассорить тяжелее всего. Генри судил по себе: Ник ему был дорог, несмотря на все разногласия… И он надеялся, что с его детьми будет так же. — А Бенди расскажет, что там было? Расскажи, расскажи! — Нет, — ответил за него Генри, — Бенди приболел и потому сейчас же ляжет спать, чтоб не мучить иммунитет. Борис, ты принеси шприцы и ампулы в красной упаковке, на ней написано… Но его уже не слушали, тащили горячего Бенди в детскую и смеялись, смеялись! Ну и что с того, что Бенди заболел? Болезнь — это явление преходящее, но он дома, и это главное. Вылечится, куда ему деваться, и снова будут играть и гулять, и любят друг друга по-старому, никакая тень им не враг. Генри улыбнулся своим мыслям и пошел за ампулами сам. Тень прислонилась к его плечу, то рассеянно поглядывая на окружение, то с любопытством на Генри. «С ума сошел. Воспитать? Чтоб чувствовал? Как ты собираешься?». «Чувствовать — естественно. Что естественно, то не безобразно, — парировал Генри: заранее зная, что вопрос прозвучит, он заготовил и достойный ответ. — Не знаю, почему нельзя. Думаю, один из рода захотел удобного безэмоционального ребенка. Остальные повторили следом… Что плохого в чувствах? Ты же тень, скажи, кому знать, как не тебе?». Тень не знала, и Генри не удивлялся. Про теней в их семье часто говорили, что они демоны и всё такое; возможно, это было и правдой. Но практика показывает, что даже демонам порой расчетливую человеческую злобу не под силу понять. А тем более укротить. «Этот путь проверен, — наконец решилась она ответить. — Твоему нет и дня». «Все бывает в первый раз. Не волнуйся, подруга, я справлюсь». На самом деле тень не была «подругой», да и «другом» тоже не была. Когда у неё спрашивали, какого она рода, ответ был один: «я — тень». Оно и понятно: зачем бы древним демонам как-то определять для себя пол? Но Генри почему-то больше нравилось называть её подругой. Она, по крайней мере, не возражала. …Итак, теперь перед ним стояла задача: не просто воспитать из Бенди порядочную личность и достойного наследника, а еще и показать Нику, кто тут прав. А Генри в своей правоте не сомневался.