Пламя Удуна

Фингон осознал свою ошибку в следующий же раз, когда Готмог ткнул его лицом в каменный стол, и почувствовал липкий холодный ужас. Если боли можно было избежать, ее хотелось избежать. Тело его даже за такое короткое время успело отдохнуть, заживить разрывы и ожоги, и теперь оно не хотело подвергаться мучениям. Ягодицы судорожно сжимались, как будто это могло послужить преградой насильнику. Фингон знал, что не станет больше просить, раньше откусит себе язык. Это был трюк прислужника Черного Врага, и он ему поддался, но только один раз. Больше Готмог его не обманет. Но теперь он боялся боли, бессознательно хотел оттянуть тот момент, когда она придет. И спросил у Готмога первое, что пришло в голову: — Почему ты всегда совокупляешься, как животное, только сзади? Голос его звучал хрипло, незнакомо. Готмог провел своим тяжелым, горячим мужским орудием пленнику по ягодицам. — А ты не боишься сомлеть, как невинная девица, государь Фингон, при виде моего члена? Балрогу нравилось употреблять похабные слова, незнакомые или непривычные благородному нолдо, и величать его государем и королем, изрекая пошлости и угрозы. — Если ты помнишь, я не испугался твоей секиры, а она больше твоего члена. Балрог рассмеялся гулко, подхватил Фингона за пояс и посадил лицом к себе. — Чем же я владею лучше, секирой или членом? Рассуди, о Нолофинвион Многомудрый. Он стоял перед Фингоном обнаженный, и взгляд Фингона невольно устремился туда, где из облака кудрявых волос, похожих за завитки пламени, вздымался огромный налитой член. Был он длиной с руку нолдо до локтя и почти такой же толщины. Казалось невероятным, что этот ужасный инструмент может вторгнуться в тело эльда, не разорвав внутренности. И хоть плоть Фингона десятки раз претерпевала подобные атаки, все же размеры и вид мужского естества балрога внушали трепет. — Что, король, язык проглотил? Зависть заела, или не терпится, чтобы я тебе вставил? Готмог оперся руками о камень и склонился к Фингону. Нолдо невольно отодвинулся, но не так, чтобы казалось, будто он готов забиться в угол от страха. Он взглянул в ухмыляющееся лицо балрога, лихорадочно думая, что сказать. Пока он поддерживает разговор, насилие откладывается. — Зря ты так гордишься размером мужского достоинства, слуга Моргота. У моего боевого жеребца оно было побольше. — А, гордый нолдо не в состоянии выговорить слово «член»? Ты хотя бы с женщиной был когда-нибудь? Или все дела, заботы, не до того? Фингон был женат, но ублюдку Моргота он об этом рассказывать не собирался. Одно то, что Готмог ни разу не упомянул его сына Эрейниона, вселяло надежду. Знай он о нем, обязательно бы использовал в своих лживых россказнях. Возможно, он лгал, что население Бритомбара и Эглареста перебито и взято в плен. И точно так же мог лгать про все остальное. — Ну же, скажи, государь Фингон, — дыхание балрога было жарким. Он навис над Фингоном, и нолдо еще отодвинулся, натолкнувшись спиной на каменную стену. — Что причинило тебе больше боли — моя секира или мой член? Что больше уязвило твой дух и тело, а, король нолдор? — Очевидно, что ты предпочитаешь работать членом, а не секирой. И сражаться с беспомощным голым пленником, а не с рыцарем с мечом и в доспехах, — ответил ему бесстрашно Фингон. — Как ты вдруг осмелел, нолдо. Я ведь могу оттрахать тебя в рот и залить глотку своим семенем. — Может, проще расплавленным свинцом? — Пожалуй, мне больше нравится, когда ты плачешь и дрожишь подо мной. — Ухмыляясь, Готмог силой развел ему сжатые колени, опрокинул навзничь и стал нарочито медленно подтаскивать к себе. Фингон сопротивлялся, хоть это было бесполезно. Лапы балрога были как железные тиски. Но пока обе его руки были заняты, он не мог приступить к насилию. Что ж, он очень легко вышел из положения: ударил эльфа по лицу с такой силой, что тот на несколько коротких мгновений обмяк и прекратил сопротивление. Сознания, увы, не потерял и потому ощущал во всех омерзительных подробностях, как балрог задрал ему колени к груди и втиснул свой чудовищный член в его задний проход. Согнутый пополам, Фингон едва мог вздохнуть, пока балрог толкался в его тело, как таран в ворота крепости. Он прикрыл скованными руками лицо, вцепился зубами в запястье, чтобы не стонать, чтобы не видеть над собой смуглое лицо, искаженное похотью, в обрамлении пылающей гривы, глаза, горящие темным огнем, мощные руки, в которых он был беспомощной игрушкой. Готмог оттолкнул его руки, навалился на него, чуть не выворачивая ноги из суставов. — Ты сам хотел, светлый государь, чтобы тебя трахали лицом к лицу. Смотри теперь на меня, — тяжело дыша, прорычал балрог и прижался к его рту губами. Фингон укусил его за губу, и Готмог взревел и отпрянул. Только на краткое мгновение нолдо ощутил глупое, детское торжество. Тут же его смыла волна чудовищной боли. Балрог излил огненное семя ему на мошонку и член. Вот тогда Фингон потерял сознание.