Пламя Удуна

Услышав чей-то крик, Фингон пришел в себя, и оказалось, что кричит он сам. Неимоверным усилием воли он совладал с собой и стиснул зубы, подавляя крик. То, что не укладывалось в голове, когда его мучил Готмог, предстало перед ним со всей ясностью. Тогда балрог стискивал его за бока обеими руками, так что ребра трещали, и когти его впивались в грудь, оставляя кровавые царапины. Не составило труда понять, что именно было орудием пытки. То, что обожгло его изнутри, точно раскаленная лава, было семя Готмога. Повелитель балрогов его изнасиловал. Между ягодиц все превратилось в кровавую рану — или ожог, не разберешь, ноги до колен были покрыты кровью, и не вся она успела засохнуть. Фингон попытался повернуться на живот, надеясь, что боль будет терзать хоть чуточку меньше — и не смог, только разбередил раны от хлыстов на спине. Он откинул голову на каменный пол и закрыл глаза. Должно быть, ему осталось жить несколько часов. Истечь кровью из порванной задницы — не самая благородная смерть, но она сулила освобождение. Нужно было только немного потерпеть... Ему не повезло. Он не умер. Когда его опять притащили к Готмогу, он смутно надеялся на другую пытку. Какую-нибудь новую, изобретательную, зверскую, призванную сломить его волю. Что угодно, только не это. Но Готмог снова разложил его на холодном камне и снова вогнал член в его истерзанное нутро. Фингон вцепился зубами в плечо, чтобы не кричать, и прокусил его до крови. Он пытался распластаться на камне, вжаться в него, хоть чуть-чуть отдалиться от страшного тарана, рвущего его плоть. Безуспешно. Подаваясь назад, балрог приподнимал его над каменным столом, а потом вбивал обратно всем своим огромным телом, выдавливая воздух из легких, и звуки, которые издавал пленник, были очень похожи на позорные всхлипы. Он слишком поздно вспомнил, что ждет его в конце, когда балрог вздрогнул и замер, пришпиливая его к камню. А потом Фингон завыл, как раненый зверь, и забился, как безумный, чувствуя, как льется в него кипящее семя, прожигая, кажется, до самого горла. В камере он выл и катался по полу, разводя руками ягодицы, пока не вытекли последние капли, и после грыз себе руки от боли, на какое-то время утратив всяческое разумение. Когда за ним снова пришли, он скалил зубы и отбивался так, что балроги опутали его бичами и тащили волоком по полу. Увидев Готмога, он разорвал путы и бросился на него, пытаясь хлестнуть цепью от наручников по глазам. Но цепи на ногах помешали. Все же повелитель балрогов скрутил его с трудом, и дышал он тяжелее обычного, прижимая Фингона к каменному столу. Нолдо бился и рычал под ним, сумев даже на несколько минут отдалить насилие. Готмог схватил его рукой за горло и сдавил. И только тогда смог овладеть обмякшим телом нолдо. Больше Фингон не кричал. Просто не было голоса. Даже когда балрог поимел его второй раз подряд. Дни и недели терялись в жестокой агонии. Фингон ждал смерти, звал ее, но она все не приходила. Вместо нее являлся лекарь, вливал в него какие-то отвары, что-то делал между раздвинутых ног, и боль немного отступала. Проклятая эльфийская плоть, останавливающая кровь, заживляющая раны, подавляющая лихорадку, заражение крови, голод и жажду! Никакие страдания не могли расшатать крепкую связь феа и роа Фингона Доблестного, внука самого Финве. И пусть насилие огненного демона причиняло безумную боль, оно не наносило непоправимых увечий. Он еще сопротивлялся, когда Готмог раскладывал его лицом вниз и раздвигал ягодицы, но больше по привычке. Боль тоже стала привычной, постоянной. Она заполняла весь его мир, не оставляя места ни для чего другого. Он готовился к боли, пытался построить в сознании стену между собой и ей, и на это уходили все душевные силы. Наверное, если бы дверь в его камеру случайно осталась открытой, он не смог бы осознать ни сам этот факт, ни его значение. Но от некоторых вещей невозможно было отгородиться. Например, от того, что Готмогу нравилось то, что он с ним делал. Да, конечно, любому слуге Моргота нравилось пытать и мучить пленных врагов. Но Готмог получал наслаждение от его тела, а не просто использовал мужской орган для причинения боли, как можно использовать руку или ногу. Повелитель балрогов горел огнем похоти и в пылу страсти, бывало, целовал его плечи или облизывал горячим языком. Когда он был близок к тому, чтобы выплеснуть семя, дыхание его становилось сбивчивым, пальцы с острыми черными когтями впивались в бедра Фингона. Через какое-то время Готмог снял с пленника ножные кандалы, чтобы разводить ему ноги пошире. Чтобы удобнее было удовлетворять свою похоть. Чтобы трогать его между ног и гладить по бедрам. Эти омерзительные ласки, извращенные подобия любовных объятий язвили душу Фингона. Он не был для Готмога врагом, которого нужно было сломить, на котором следовало вымещать ненависть. Он был наложником. Подстилкой. «Подстилка Повелителя» — так его называли между собой балроги. На поле битвы Готмог пощадил его из вожделения. Из-за красивого личика, как он нашептывал Фингону, терзая его плоть. Это было стыдно, омерзительно до тошноты — понимать, что Готмог смотрит на него и видит не верховного короля нолдор, не воина, бившегося с ним на равных, а всего лишь сосуд для своей похоти. Были и другие мерзости, которыми Готмог насиловал его уши, так же как насиловал тело. Он хотел бы не слышать их, не впускать в сознание, но не мог. Он хотел бы отличать правду от лжи, но не мог. Слава Эру, что Готмог был не слишком болтлив и предпочитал получать удовольствие молча. Но он успел уверить короля Фингона, что никто не придет ему на помощь. Белерианд разорен, и Хитлум уничтожен, и Дориат, и Гавани Фаласа, и Нарготронд. Брат его Тургон убит у бродов Сереха, а Хурин взят в плен и помилован за то, что показал слугам Моргота, где находится Гондолин, и помог его захватить. — И Маэдрос убит и не придет спасать тебя, как ты когда-то его спас. Он тебя очень любил, твой рыжий дружок, и не так, как любят друга или родича. Он думал о тебе, когда я его трахал, и шептал твое имя, государь Фингон! Фингон прятал лицо в сгиб локтя и насаживался на член Готмога, чтобы причинить себе боль, чтобы заглушить его голос. Но у него все реже получалось не слышать. И когда Готмог впервые предложил ему попросить, он услышал. Верховный король нолдор никогда бы не стал просить о пощаде, о милости, о смерти. Отбросил бы саму мысль, как сломанный меч, треснутый щит. Но Готмог предложил ему другое. — Попроси, гордый нолдо, чтобы я не кончал в тебя, — выдохнул он, вколачиваясь между ног Фингона, и его тяжелые выдохи и рваный ритм выдавали, что он близок к пику наслаждения, а его жертва — к приступу жгучей, невыносимой боли. — Ты же знаешь, что семяизвержение можно сдержать. Попроси, и я не стану тебя сегодня мучить. Он вогнал в него член еще и еще, дрогнул в преддверии оргазма, и Фингон тоже задрожал, зная, что ждет его через пару мгновений... и сорванным, еле слышным голосом прошептал: — Не надо. Он ведь не просил, так не просят. Наверное, он хотел сказать «Нет» и просто оговорился. Но раньше он никогда не отвечал своему мучителю. Никогда. Готмог вытащил член и выплеснул семя ему на ягодицы. Оно все еще было обжигающим, как кипяток, но эта боль была настолько меньше и незначительней, настолько переносимей, что на глаза Фингона навернулись слезы. Он не знал, что так бывает. Не знал, что страданий, казавшихся неизбежными, все-таки можно избежать. Не знал, что после того, как Готмог удовлетворит свою похоть, можно встать на ноги, не сходя с ума от боли, и дойти до темницы своими ногами, и, Эру Всемогущий, наконец-то, впервые за много недель, сесть. Ему оставили достаточно воды, чтобы не только напиться, но стереть грязь и промыть раны. Почти все они уже затянулись, кроме нового ожога на ягодице, и даже задний проход не кровоточил. Но прикасаться к нему было противно и больно, и на ощупь это была вспухшая, растянутая дыра, в которую едва ли не кулак входил. Мужское достоинство балрога было огромным, но плоть эльда будто приноровилась к нему, расступилась, чтобы его принимать, как лоно женщины расступается перед чудом рождения. И мучительно было сознавать, что тела созданий Эру могут приспособиться даже к такому позорному акту. Но все же это вселяло надежду — слабую, призрачную тень ее. Страдания и плен не вечны. Со временем мучитель потеряет к нему интерес, а стражи станут беспечнее. Возможно, ему удастся сбежать или с честью погибнуть в бою. И раньше, бывало, ангбандские пленники выбирались на свободу, особенно если работали под землей, в шахтах. Если Фингон сможет сохранить ясный рассудок и не соскользнет в пучину безумия, для него не все потеряно. Сильнее он заблуждаться не мог.