Пламя Удуна

Когда Фингона снова привели к Готмогу, он впервые шел сам. Какой смысл сопротивляться? Не лучше ли просто вытерпеть похотливые ласки Повелителя балрогов и как можно скорее избавиться от его омерзительного общества. Заодно получше изучить подземные коридоры. Его втолкнули в комнату и заперли дверь за его спиной. Не глядя на Готмога, он подошел к широкой каменной скамье и встал на нее на колени и локти. Сказал равнодушно: — Тебе нужно мое тело, так бери его, и покончим с этим. — Хорошо, — неожиданно легко согласился балрог. — Только не так. Ляг на спину и расставь колени. Фингон скривился — отдаваться своему насильнику лицом к лицу казалось еще унизительнее, хотя куда уж дальше. Но он повернулся и лег, как ему приказали. Мягким кошачьим движением Готмог скользнул к нему и устроился между его раскинутых ног, опираясь на руки, чтобы не наваливаться всем своим огромным телом. Он опять попытался его поцеловать, и нолдо опять устало отвернул лицо, подставляя шею и плечо. — Где же твое смирение, о светлый государь? Или мне опять изнасиловать твой разум, как в прошлый раз, чтобы ты с готовностью принимал мои ласки? — Ласки! — презрительно повторил Фингон. — Бегающие по мне крысы доставили бы мне больше удовольствия! Давай, используй чары, я же сказал, что без них ты ничего не добьешься. И заодно покажи мне горящие гавани Фаласа, разрушенный Гондолин, мертвого Тургона. Что-то я не успел их разглядеть в прошлый раз. Готмог фыркнул, обжигая дыханием кожу Фингона, и прикусил его сосок. Фингон едва удержался, чтобы не вскрикнуть. — Ты разгадал мой обман, король нолдор, — балрог продолжал целовать его, спускаясь все ниже и ниже по груди, по животу. — Тебе полагается награда. Он сдвинулся еще ниже и обхватил губами вялый член Фингона. Тот вздрогнул от прикосновения: оно не было приятным или возбуждающим, но неприятным тоже не было. Скорее, раздражающим, резким. Он почти презрительно наблюдал, как рыжеволосая голова елозит у него в паху, совершенно уверенный, что никакой реакции тела не последует. — Знаешь, тебе не следует называть меня королем нолдор, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно, равнодушно. — Мой брат Тургон теперь Верховный король. Готмог снова фыркнул, и Фингон вздрогнул, так это было... странно, ощущать его дыхание там. Балрог сжал его член пальцами, не выпуская изо рта, и в паху отозвалось напряжением. Он облизал пальцы и небрежно сунул их между ягодиц Фингона. Нолдо дернулся и задышал чаще. Плоть его внутри была такой нежной, такой беззащитной... такой болезненно-чувствительной... Готмог был уже раздет. Он встал на колени, закинул ноги Фингона себе на плечи и приставил головку члена к входу в его тело. Фингон бросил один только взгляд на это огромное орудие, налитое темной кровью, перевитое венами, и отвел глаза. Он уперся руками в скамью у себя над головой, сжал зубы и постарался расслабить зад, раскрыться навстречу. Было больно, но недолго, пока кольцо мышц не растянулось, впуская мужское орудие балрога внутрь. Фингон застонал, надетый на него, как бабочка на булавку, заполненный внутри без остатка, как будто до самого горла, едва в состоянии дышать. Балрог двинулся в нем, и нолдо задохнулся, хватая ртом воздух. Он не заметил, когда перестал просто упираться руками и начал толкать себя на член Готмога. Не заметил, как начал вскрикивать в такт его могучим толчкам. Не заметил, как оплел ногами талию балрога, давая тому возможность навалиться сильнее, загнать член глубже в его нутро. Как положил руку на собственный член — или это насильник заставил его? Готмог коснулся его рта своим, и Фингон забыл, что нужно отвернуть лицо. Громко вздыхая, он позволил балрогу насиловать свой рот языком, не видя его, не видя ничего перед собой, яростно работая рукой, желая только одного — чтобы это скорее кончилось. Его пронизала дрожь оргазма, и только тогда накрыло осознание происходящего. Из последних сил он забился, пытаясь оттолкнуть Готмога, вырваться из его похотливых объятий. Но зад его пульсировал, сжимался, будто стремясь удержать в себе член насильника, выдоить его. Готмог зарычал и кончил, заполняя его своим семенем. Оно даже не казалось обжигающе горячим, потому что нолдо сам горел и пылал, тело его сотрясалось в судорогах непристойного наслаждения, в судорогах отвращения к себе, в попытках сдержать рыдания. Он отвернулся от балрога, бессильный, раздавленный позором, невероятно слабый и вымотанный. Но тот разложил его лицом вниз на скамье, раздвинул ему ноги и влез между них своей большой ладонью. Тело Фингона с готовностью отозвалось, и его скрутил такой мощный приступ возбуждения, что из глаз полились слезы. Он уткнулся лицом в сгиб локтя и со сдавленным рыданием отдался своему позору, отдался унизительному удовольствию по принуждению. Готмог накрыл его своим телом и снова овладел им, и трахал размеренно, долго, каждым толчком выбивая очередные рыдания и стоны, очередные движения бедер навстречу, очередной прилив крови к члену и в конце концов — судороги оргазма. Когда Готмог снова кончил и оставил его, Фингон лежал неподвижно, глядя в никуда. Он смотрел, не видя, как Повелитель балрогов оделся и вышел, оставив дверь в камеру пыток приоткрытой. Ему было все равно. Куда ему бежать, опозоренному, сломленному, запятнавшему себя пороком, добровольно отдавшемуся врагу? Ему больше не было места нигде в Арде и за ее пределами.