Пламя Удуна

Фингон не знал, сколько лежал так, придавленный безнадежностью и отчаянием, будто бы потеряв ощущение себя и здравый рассудок. Может быть, на какое-то время он провалился в черную пустоту забытья, он не знал. Ему казалось, что его больше не существует, от него осталась одна телесная скорлупа роа, а феа рассеялась, разбилась о камни ужаса и стыда. Потом его охватил приступ иссушающей ненависти к этой телесной скорлупе, подвластной чарам и простой примитивной похоти. Он даже пожалел, что не остался кастратом, когда балрог кончил ему на промежность. Может быть, тогда он не был бы беззащитен перед ласками балрога, не отзывался бы с такой готовностью на них. Самым ужасным было осознание того, что унижение его не закончилось. Он не просто один, два, три раза получил удовольствие от насилия, учиненного над ним. Он будет получать его снова и снова. Всякий раз, как его палачу придет охота овладеть им. Фингону нестерпимо захотелось с разбегу разбить себе голову о каменную стену. Но... впервые в жизни смерть пугала его. Предстать перед всевидящим и всезнающим Намо Мандосом — после такого? Позволить ему увидеть себя насквозь, в грязи этого противоестественного унижения, которое он сам жаждал и призывал? Которым он, благородный нолдо из дома Финголфина, наслаждался больше, чем первым единением с супругой на брачном ложе, чем мгновением зачатия сына! В этот раз его не потащили обратно в камеру. Он осознал этот факт только через очень долгое время, а удивиться и вовсе не было сил. Может быть, балрог собирается вернуться и снова его оттрахать. Мысль отозвалась такой горячей дрожью во всем теле, что Фингон прикусил губу до крови и ударил кулаком по скамье, стремясь болью прогнать эту пошлую дрожь. За ним, вероятно, наблюдали. Только когда он впервые за много часов пошевелился, к нему прислали эльфа-слугу. Тот робко принялся обтирать Фингона мокрой губкой, и по его щекам катились слезы. Государь нолдор и сам желал бы заплакать, но слез у него уже не было. Он равнодушно позволил слуге вымыть себя между ног. От стыдливости его ничего не осталось. Балрог будто вывернул его наизнанку, не оставив ему ничего сокровенного, тайного, что стоило бы оберегать. Пустая оболочка, дырка. Фингон застонал: все же он мог еще чувствовать душевную боль, и от стыда все еще сводило внутренности и темнело в глазах. Слуга помог ему сесть, и Фингон вздрогнул от другой боли, физической, пронзившей его между ягодиц. Но она не могла заглушить боль душевную. Что там, она даже не доставляла настоящих страданий — всего лишь натруженные мускулы и натертая излишней активностью плоть. Пройдет через пару часов. Может быть, со временем он так привыкнет отдаваться своему палачу, что даже подобную боль перестанет испытывать. Он опять застонал и ударил кулаком по скамье, напугав слугу. Спрятал лицо в ладонях и позволил ему осторожно приблизиться и расчесать свои черные волосы. Пряди выбились из растрепанных кос, пока он извивался и подмахивал балрогу. Нужно было снова навести красоту на подстилку Повелителя. Кое-что изменилось в рутине: ему вдруг дали одежду и обувь — простенькую тунику со штанами и сандалии, но все же. Слуга и одеться ему помог. Фингона шатало, как будто его били и мучили тут, а не заставили дважды испытать блаженство оргазма. Тело его уже отдохнуло; это душевная сумятица заставляла спотыкаться и слепо брести, куда ведут, даже не приглядываясь к окружению. Вдруг он понял, что ведут его не в камеру, а куда-то вверх, выше зловонного подземного нутра Ангбанда. Освещение изменилось, там и сям сквозь узкие бойницы проникал дневной свет, пусть тусклый и серый. Надежда осветила беспросветную тьму отчаяния Фингона. Теперь он был ближе к поверхности, к солнцу, к побегу! Большая двустворчатая дверь в конце коридора была приоткрыта. Он помедлил и вошел сам, не дожидаясь, пока его втолкнут внутрь. Двое балрогов, которые его сопровождали, остались снаружи. Первое, что он заметил, было окно в нише, забранное узорчатой решеткой со вставленными в нее стеклышками. Одна из узких створок была распахнута, и за ней было видно столько всего, что не было Ангбандом и тюрьмой: черная громада Тангородрима, серое низкое небо, тусклое солнце, клонящееся к закату, которое все равно показалось ослепительным его глазам, привыкшим к темноте подземелий. И редкие снежинки, танцующие в воздухе, как пушинки. Не может быть. Последняя битва Фингона началась в день середины лета! Он сделал несколько шагов к окну, будто не веря своему эльфийскому зрению. Неужели он провел здесь уже несколько месяцев? — В Хитлуме снег уже лег, но здесь он сразу же тает от подземного жара и многочисленных кузниц и шахт Повелителя, — сказал из-за его спины ненавистный голос. Фингон вздрогнул и решил все-таки осмотреть то место, куда его привели. И тут же попятился обратно, пока не прижался спиной к двери. Это была спальня Готмога. Огромная кровать, застеленная шкурами, была задрапирована тяжелым бархатным балдахином, поэтому он ее не сразу заметил. У противоположной от окна стены весело пылал камин, рядом стоял широкий дубовый стол, и Готмог собственной персоной сидел в кресле, закинув ногу на ногу и опираясь локтем о столешницу. В животе у Фингона возникло противное сосущее чувство, как будто он падал с высоты в бездонную пропасть. Зря он считал, что балрогу нечем больше уязвить и унизить его. Эта кровать пугала так, как не пугала бы дыба и молот, дробящий кости. Он скользнул спиной по створке двери в сторону другой, приоткрытой. Готмог смотрел на него, не шевелясь. Если Фингон сейчас выскочит за дверь и бросится бежать, балрог ведь не успеет его схватить... Он бросил взгляд в коридор и увидел в конце его двух подручных Готмога. Они не отрывали взгляда от полуоткрытой двери своего повелителя. — Я сказал им, что если они поймают тебя за пределами моей спальни, то могут позабавиться с тобой разик или два, — так же лениво сообщил Готмог, как будто все еще разговаривал о погоде. — Они просто мечтают об этом. Не дразни их зря, Финдекано.