Вынужденный альянс

      Дейви Двуглазый уменьшил масштаб, чтобы видеть картину в целом, а потом с помощью панели управления отметил на проекции те части "Пояса Мордвиги", которые попали под защиту подразделений компании, Конклава и ополчения. Эти отсеки плотно примыкали друг к другу, на них находились наиболее целые и укомплектованные персоналом артиллерийские батареи, но дело в том, что это даже не десятая доля орбитальной станции.       Мурцатто посмотрела на Дейви, прищурившись и стиснув челюсти. Ветеран Classis Libera промолчал и просто скрестил руки у груди. На лице не промелькнуло ни чувства, а по взгляду уже давно ничего не поймёшь. Алый отблеск оптических имплантатов только лишь злил.       – Ну да, – отозвался Нере. – Стоит чужакам зайти во фланг…       – Тираниды воюют не так, как все встречавшиеся вам чужаки, – сказала госпожа Энлил. – Ими движет голод, который не утолить, поэтому я считаю, что встретив сопротивление, они хлынут на лёгкую добычу.       – "Лёгкая добыча"? – сказала Мурцатто. – Там миллионы беженцев. Дети. Маленькие дети.       Она посмотрела на собравшихся офицеров, но не нашла ни в одном из них союзника. Даже Вилхелм отвёл взгляд.       – Всех не спасти, – ответила инквизитор.       – Чудовищно… – только и произнесла Мурцатто.       Госпожа Энлил кивнула и сказала:       – Эти решения бесчеловечны, да, потому что их принимали не люди.       Инквизитор подошла к Дейви Двуглазому и жестом попросила уступить место за панелью. Она ввела несколько команд и перед собравшимися появились проекции не орбитальной станции, а каких-то бомб.       Когда Мурцатто прослушала вторую фазу плана, то попросила сделать перерыв на пару минут. Услышанное не укладывалось в голове.       Она спустилась с платформы, нависающей над капитанским мостиком и прошла к иллюминатору. В это время позади раздавался голос Ласа Руиза, который ругался с капитанами союзных кораблей.       – Только попробуй! Клянусь, пару лиг в сторону, и я отдам приказ стрелять! Хочешь ты этого или нет…       "Нет, прочь, прочь, прочь..."       Мурцатто зажала уши руками, а потом посмотрела во тьму космоса, где не так много ослепительных звёзд и куда меньше чужаков, стремящихся пожрать всё сущее.       На Стирию опускалась ночь. Вдалеке на ветру колыхались висарисы, пронзая испачканные чернилами фиолетовые небеса. Эти деревья, похожие на зазубренные наконечники копий, покачивались из стороны в сторону, будто бы тот подземный воитель, который удерживал древко и искал в вышине слабое место, чтобы одним метким ударом закончить бой. Между плотных пышных крон с вытянутыми листьями нет-нет, но пробивались слепящие огоньки заката. Они сверкали так, словно солнце больше никогда не взойдёт, и нужно оставить наследие, которое отложится в памяти тех, кто стал свидетелем ошеломительной иллюминации. Если же проследить путь лучей, то можно подобраться и к царице света, звезде Апени, щеголяющей в завершении своего ежедневного правления в нарядных одеждах оранжевых и алых тонов. Знойная красотка не стыдилась почтенного возраста и игриво поддёргивала пышную юбку, отчего сторонний наблюдатель в калейдоскопе красок мог углядеть ещё и белоснежную кожу протуберанцев.       Стирия прекрасна. А на закате сногсшибательна.       Но внимание Мурцатто приковано не к природе родной планеты, пусть склочной, но волшебной, а к маленькому мальчику, у которого, если и были недостатки, то совершенно незаметные. Так происходит из раза в раз, от одной семьи к другой и, в конечном счёте, всегда побеждают чувства, но никто не скажет и слова против. Потому что нет для родителей никого и ничего лучше собственных детей.       Мурцатто поцеловала сына в лоб и поправила чуть сбитую в сторону чёлку.       – Я вернусь, Гальвано. Я обязательно вернусь, – проговорила Мурцатто, стараясь не расплакаться.       К горлу подкатывался огненный ком, и с каждым мгновением сопротивляться становилось тяжелее.       – Я вернусь, – продолжала Мурцатто. – Мне только нужно встретиться со старыми друзьями, помочь им, чтобы они потом помогли нам.       – А бабушка говорит, что ты уходишь навсегда! – проговорил Гальвано, прижавшись к груди.       Он своих чувств не стеснялся и не скрывал. Шмыгал носом время от времени.       – Бабушка уже старая, – попыталась усмехнуться Мурцатто, но получилось неважно, потому что одновременно она послала свекрови проклятие. – Я, кстати, знаю одну страшную тайну. Хочешь расскажу?       – Х-хочу, – отозвался Гальвано, протирая тыльной стороной ладони глаза.       Мурцатто отстранилась немного, улыбнулась и стала медленно поднимать руки в такт каждому произнесённому слову:       – В ночь с тридцатого дня месяца Согревания на первое число Зарождения она превращается... в ведьму!       На самом деле мадам Форте не нужно в кого-то превращаться, чтобы быть ведьмой, но Гальвано и сам это скоро поймёт.       Мурцатто состроила притворно страшное выражение лица и быстро ущипнула сына за бок.       – Защипаю! Защекочу! Я – злая ведьма!       Мурцатто схватила заливающегося смехом ребёнка и прижала к себе, целуя в щёки. В тот миг она была на седьмом небе от счастья, а потом встретилась взглядом с мужем, который с вереницей слуг направлялся к ним по коридору пассажирского терминала.       Война на Стирии не утихала надолго, а лишь изредка брала перерыв. Во время своего очередного витка, несмотря на все предосторожности, она задела и Мурцатто, ведь людей с такой фамилией на Стирии ненавидели до дрожи в руках.       Манрикетта уже простилась с супругом, а вот с Гальвано...       С Гальвано она и не хотела прощаться.       Мурцатто ещё раз поцеловала его в лоб, а потом сказала на ушко:       – Я вернусь. Очень скоро. Вернусь.       Воспоминание растаяло в иллюминаторе "Амбиции". Теперь там вместо глаз-бусинок и маленького носа-кнопки отражались бесчисленные уродливые биокорабли тиранидов, тварей, которых считали погибелью Империума.       Мурцатто вытащила из кармана носовой платок, смахнула слёзы и высморкалась. Она выпрямилась, стиснула челюсти, потом широко улыбнулась собственному отражению и вернулась к тактическому голостолу, за которым начиналось очередное совещание.       "Никто не должен видеть твоей слабости".       Это правило Мурцатто усвоила давно.