Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле.
Что-то я делал не так;
Извините:
Жил я впервые на этой земле.
Я ее только теперь ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь…
И по-другому прожить обещаю.
Если вернусь…
Но ведь я не вернусь.
Жаркие кровавые стычки, от которых тянет невыносимым запахом гари, идущей от высоких костров, что жадно съедают нищие раскуроченные деревни, теперь вспыхивают чаще. И с каждым разом они случаются всё ближе к столице, заживо гниющему сердцу, какое отравляет своим присутствием капризный и ненасытный король, прячущийся за хрупкими стенами дворца, что расписаны золотом и охраняемы мощными солдатами, мерзкими крысами, беспородными злобными шавками, умеющими лишь грызться ради блеска мундира.
Эти мрази в острых погонах ходят ровным квадратом, гремят начищенными медалями, добытыми грязным путём и разворовывают сёла, попутно дразня местных мужиков, чьи лица кривятся от вскипающей злости и бессилия. Они хвастают метками на плечах и бессовестно насилуют чужих жён, чьи вопли бесстыдно высмеивают за попойкой в любом местном кабаке, хозяину которого они, конечно, не заплатят.
Их громкий раскатистый смех и похабная ругань сотрясают улицы, когда они направляются прочь, оставляя за собой тлеющие дома непокорных, чьи избитые тела они небрежно закопали в землю, при этом нарочно забыв оттереть кровь с забора, чтобы остальные знали, к чему приводит их гордость, которую вовремя не запихнули поглубже в глотку вместе с возмущениями.
Они уходят, вынося всё ценное и оставив ненависть в настрадавшихся сердцах, что крепчает с каждым новым набегом, очередным слухом о выжженной деревне или о свежей могиле с косым крестом.
… И оказалось, что и у терпения бывают пределы. И их давно пройден.
Они — истерзанные души, отчего-то впавшие в немилость судьбы, жалкая пыль в родном королевстве, беззубые собаки в глазах короля — взяли в руки оружие и выяснилось, что они не менее жестоки тех, против кого было направлено заточенное остриё их безжалостной справедливости.
И теперь на подступах к сёлам высились обструганные штыки с надетыми на них синими криво отсечёнными головами, на чьи лбы прибили заляпанные засохшей кровью осточертевшие погоны.
Они, простые люди, в обносках, со скромных достатком и кусающейся злостью внутри — причина этих разрозненных битв, дробящих королевство и всё ещё не слившихся в то самое единое и могучее, способное волной пройтись от границы к границе и разломать закостенелые устои, от которых у восставших сводит зубы, а руки свирепо сжимаются до белых костяшек, до толстых вен, выпирающих из-под кожи…
И они кидаются на королевскую свору, скалящуюся в ответ, дерутся неумело, горячо и отчаянно.
Но что делать тем, в ком нет смелости и жестокости пополам?!
… Незаметно для всех умирать.
Бёрту не было и пятнадцати, когда вихрь восстания достиг северной границы, вдоль которой растянулась их нескладная деревня, примыкающая к окраине города, с чьей стороны и потянулись чёрные столбы дыма, а вместе с ним вторглись и скудные ряды солдат в распахнутых мундирах — их потрепали ещё там, на противоположном конце города, где они уткнулись в нелепые баррикады и жёсткое сопротивление, из-за каких им пришлось разбрестись на шайки, часть которых и стеклась сюда.
Заметивши точёные фигуры солдат, жители впопыхах повытаскивали всё, чем можно была дать отпор и стремительно вступили в схватку, и Бёрт, повинуясь всеобщему порыву, схватился за вилы, а после запнулся в растерянности и остался наблюдать за тем, как спорят тяжёлые мечи. При этом в его кудрявой голове вертелась одна назойливая мысль — он должен быть там, биться со всеми и умирать, отстаивая свободу. Но он продолжал мешать бегущим людям, что, сталкиваясь с ним, материли его за трусость и затем растворялись в гуще людей, где каждый грубо рубил в грудь.
И Бёрт, такой низкий и угловатый мальчишка с изломанными в страхе белёсыми бровями и прерывистым дыханием, еле державший увесистые вилы, чьи зубья клевали в землю, всего на секунду, одну ничтожную секунду, почувствовал слабый отголосок смелости, повинуясь которому, он шаткой и неуверенной поступью отправился за всеми убивать…
И не дошёл.
Один робкий шаг вперёд, следом другой, но полушаг и по горлу полоснули тупым лезвием, с силою снесли светлую голову, что, накренившись назад, впилась потухающими глазами в серое небо, с которого взгляд соскользнул на обветшалую крышу, и последняя мелькнувшая в уме мысль была о
красных глазах, блеснувших в прорезях меж гниющими досками, составляющих тонкие стены чердака, а после всё перекрыла густая тьма…
Но Бёрт ещё вспомнит о тех глазах.
Когда он, ставши бледной тенью, прикованной к сколотому по краям памятнику, что своей тяжестью давит на зарытые в сухую землю пожелтевшие кости, обнажившиеся после нескольких лет гниения тел, какие, так и не опознав ещё тогда, после побоища, пластами сгрузили в одну могилу, будет шнырять меж таких же позабытыми всеми душами и умолять того самого обладателя
красных глаз, возможно Бога, но скорее дьявола, да плевать ему кто, лишь бы ещё раз, пусть не день, час, хотя бы минуту на то, чтобы снова суметь вдохнуть тусклый запах полевых цветов, рассыпанных в округе… полминуты, пару секунд и будет достаточно, лишь бы суметь! Но не сможет…
Бог? Дьявол, да кем бы он там ни был, явно не слеп, но точно глух.
И Бёрт, съедаемый жутким отчаянием, поселившимся за рёбрами, обернётся и опалит ненавистным взглядом, вросший в землю памятник с выцарапанным на нём лживым и бесполезным «герои», в которое он будет злостно плевать оставшуюся бесконечность, ведь он никакой не герой и он никогда не желал им быть, ему всего лишь хотелось быть любимым сыном.
Только и всего.
