Красным всполохом всё веет

      У шаткого дома с покосившейся худой крышей вертелась смеющаяся девушка в неприметном платье, что, удерживая корзину с бельём, весело болтала с подружками, с какими ещё вчера условилась собраться вместе и отправиться к реке, стирать скопившееся бельё. Тут её взгляд переметнулся с хохочущих подруг на знакомый двор, где различалась хрупкая девичья фигура, признав которую, девушка задорно крикнула:       — Элис!       Девушка, ранее неторопливо сгребавшая листья во дворе, вся встрепенулась, после робко посмотрела в сторону, откуда долетело её имя. Там она заприметила свою подругу, что, улыбнувшись, шустро направилась к ней.       — Элис, сегодня четверг, — напомнила она, вплотную подойдя ко двору, лежащему за низким забором, сложенным из пары брусьев. — Пошли с нами, а то потом опять просидишь до следующего четверга. — Девушка, сгрузив на землю корзину, облокотилась об верхний брус, из-за чего перепачкалась в пыли, что толстым слоем стелилась по всему забору.       — Я… — Элис, не выдержав напористого взгляда подруги, отвернулась. — Я потом пойду.       — Ой, не дури, — отмахнулась девушка и, перегнувшись через брус, схватила Элис за руку и с силой потянула на себя. — Ты в последнее время сама не своя! Ходишь, избегаешь меня… В чём дело? Мне-то ты можешь довериться.       — Всё хорошо, — растерялась Элис, пытавшаяся вывернуться из хватки.       — Боже, Джилл, отстань уже от неё! — Запричитали девушки, что топтались позади. — Мы так бельё только к вечеру стирать начнём.       Элис, воспользовавшись замешательством подруги, выпуталась из её хватки и кинулась к крыльцу.       — Элис! — Опомнилась Джилл.       Но та уже скрылась в доме.       — Да чтоб вас! — Злостно выплюнула Джилл, что, пнув землю, подобрала корзину и взвинченной походкой двинулась к реке.       Тем временем Элис, украдкой подглядывающая за девушками в окно, облегчённо выдохнула, когда те пропали из виду.       — Хватит чудить, — беспокойный голос матери заставил Элис подскочить. — Ты привлекаешь к нам слишком много внимания.       Элис, суматошно обернувшись, кивнула:       — Да, прости.       Взгляд женщины смягчился.       — Иди, сгреби листья, — она слабо улыбнулась дочери, после, придвинувшись, прошептала ей: — Позже проверь метлу, — женщина сдунула прядь светлых волос с круглого лица Элис, — и кольца, скорее, там уже потрескались камни… И не забудь сунуть чернобыльник в сапоги! — Женщина, припоминая что-то ещё, тревожно потирала вспотевшие ладони и пустым взглядом сверлила вымытый угол. Затем, не отводя стеклянных глаз, отрешённо произнесла: — А я пойду, постираю бельё…       Элис озадачено посмотрела на мать.       — С каких пор мы стираем бельё в четверг? — Робко спросила девушка, которая уже повернулась к выходу, намереваясь выскользнуть во двор и закончить уборку.       — С тех пор, как стирка в любой другой день стала подозрительной. — Ответила та. — Нам не нужно лишнее внимание, так что, пожалуйста…       — Да, мам, я знаю. Я буду осторожна.       Женщина, тепло улыбнувшись, ласково дотронулась до щеки дочери, после чего направилась к дверному проёму и исчезла в глубине коридора.       Элис, мутным взглядом проводив мать, вернулась к своим делам.

***

      Ближе к вечеру Элис украдкой забралась в чулан, о котором знала лишь она с матерью. Что же касается отца, то он оставался в неведении и это не только по поводу крохотной комнатки, затесавшейся в неброском углу, какой окропили зельем, отводящем глаза, и окурили смесью трав, чей впитавшийся в стены запах одурманивал разум, но и всех чёрных дел, что тайно проворачивали его жена и дочь.       Пробравшись внутрь, Элис зажгла свечу и, осветив содержание чулана, обнаружила рукоять метлы, что стояла, опираясь об шкаф со множеством полок, забитых всяким. Схватив её, девушка прошла ко столу, с чьей поверхности убрала ненужные книги и немытые склянки, о которых, как она себе пообещала, позаботится позже. Затем, разместив метлу на узкой, но длинной крышке стола, Элис принялась осматривать вязанку крапивы, что совсем иссохла и облетела, потому девушка, отыскав нож, перерезала нити, удерживающие крошащиеся стебли, а после занялась поиском этого колючего сорняка среди растений, засушенных ещё летом.       Немного покрутившись по комнате с задранной головой, Элис обнаружила пучок крапивы, подвешенным над ящиком с поломанной дверцей, в каком хранились заговорённые ножи и прочая сталь, используемая в обрядах. Девушка, поднявшись на носки, ухватилась за стебли, покрытые кусающимися волосками, что более не угрожали тёплым человеческим рукам, но были большой опасностью для мелких чертей, какие, ища попойки и веселья, тайком просочились в этот мир.       Вернувшись ко столу, Элис потянулась к полкам над ним и, пошарив рукой по нижним, нащупала пушистый моток белых ниток, какими взялась приматывать крапиву к рукояти, при этом она частенько поглядывала на лежащие рядом чёрные камни и всё хмурилась. Вспоминала одну настырную ведьму из соседнего села, в несменяемой позе которой — скрещенные руки на упругой груди и поднятый подбородок — в грубых движениях, читалась неукротимая сила, преумноженная грязного цвета пиритом, что вколочен в мощную полоску серебра, какая кольцом поблескивает на безымянном пальце. И эта ведьма с властным прищуром частенько смеялась над Элис, таскавшей на своих пальцах турмалин и морион, что служили мощными щитами… крепкими щитами, раз уже вот третий год подряд выдерживают недобрые взгляды вероломных бесов и скрывают от внимательных взглядов сельчан, которые, едва узнав, что кто-то не носит громоздкий крест на груди, сразу разведут костёр на узкой площади близ церкви.       Девушка стукнула ладонями по столу, чтобы избавиться от нарастающей злости, а после стала воображать, как скривиться лицо этой деспотичной ведьмы, когда она узнает, какую шалость задумала провернуть вечно осторожная, попросту трусливая, Элис…       Элис, которая вновь чуть не забыла сунуть чернобыльник в сапоги, чтоб тот обеспечил защиту напополам с удачей в пути.       Взявши метлу, Элис стала подметать пол напротив двери и напевать заклинания на мёртвом языке, что умер тогда же, когда умерла память о том, кто сотворил их неладный мир…       И вот в щель меж дверью и полом просочилась яркая полоска света, а вместе с ней и весёлые песни, едва услышав которые, Элис крепче сжала метлу в своих слабых пальцах и, распахнув дверь, выскочила наружу, где её встретила поляна с сухой травой, затерявшаяся среди мощных стволов деревьев, на каких плясали причудливые тени, отбрасываемыми хохочущими ведьмами и колдунами.       Жар от высокого костра прошёлся по девичьим щекам, еле дотянулся до кончиков ушей, заставляя белую кожу мгновенно розоветь, а нескладную грудь вздыматься чаще, лишь бы заглотить хоть какую-то порцию свежего воздуха, но его здесь уже не осталось. И дикий восторженный взгляд Элис мечется меж фигур, на короткую секунду останавливается на развалившейся куче мётел, какие забыли у одного дуба с крупным стволом. Элис не раздумывая там же бросает и свою метлу, а затем не замечает, как её подхватывают под локти и тащат к костру, вокруг которого бешено вертится хоровод.       Девушка оглядывается и узнаёт подруг, читает по их губам приветствие, ведь голоса заглушает громкая песнь, сама же Элис расплывается в счастливой улыбке и, вклинившись в хоровод, начинает бежать по кругу с каждым разом всё быстрее и неугомоннее.       Руки ноют от чужой крепкой хватки, спина вспотела из-за костра, дрожащего за ней, а голос надрывается в их злой, одновременно веселой песне:       — Выбери, ну, выбери, я так устал дрожать! Ткни меня, сожги меня, казни меня — не жаль… Но ты, насмехаясь, отбираешь тех, кто чист, только оставляя нам вину за твой сюрприз. Выбери, ну, выбери, я так устал дрожать…       И совсем срывается:       — Я хочу увидеть Бога на коленях!       И к их уже не песне — крику, подтягиваются голоса остальных ведьм и колдунов, что разбрелись по поляне и в отдалении не чувствуют горького запаха костра, но слышат, про что поют огню…       — Поколение хочет видеть Бога на коленях!       Гнев и слёзы в каждом слове, ноги дрожат из-за тяжести тела, Элис смеётся со злым лицом и, закончив очередной виток, убегает от костра, перепрыгивает через поваленные бревна, на которых отдыхают ведьмы, пьющие прохладную крепкую настойку, какую просит налить себе запыхавшаяся от бега ведьма.       Элис, принимая кружку, залпом опустошает содержимое.       — Полегче! — Смеётся одна из ведьм, расположившихся на бревне. Она, размякшая из-за настойки, неаккуратно поправляет свои рыжие кудри и рассматривает прибежавшую ведьму, силясь узнать её лицо, что расплывается перед шальными глазами.       — Можешь не волноваться за неё. — Следом отвечает другая, что, поставив глубокую корзину меж лодыжками, перебирала травы. — Эта девчонка выпьет две бутылки и не свалится, так что лучше прячь от неё запасы.       Ведьмы расслаблено смеются, после продолжают делиться новостями и сырьём для своих заклинаний.       Элис, заметив в корзинке нужные ей синие цветы, робко стучит пальцем по плечу шутливой ведьмы, та, выслушав просьбу, кивает и делиться собранными травами, затем, взявши отставленную кружку с настойкой, делает два больших глотка и, резко отстранившись, морщится. Всё же ей далеко до Элис… Но эта досадная мысль разом выветривается из головы, стоило только отвлеченной от трав ведьме заметить, как Элис крутит головой по сторонам и пытается высмотреть кого-то своим напряжённым взглядом.       — Не старайся, Мэг здесь нет. — Ведьма, стряхивающая мелкую листву с юбки, быстро смекнула, кого именно выискивает Элис. — Её никто толком не видел. — Ведьма ногой отодвигает корзину, после ладонями, грубыми от мозолей, упирается в колени. — Может, она сегодня не пришла…       — Не говори ерунды! — Возмущается рыжая. — Эта ведьма всегда здесь. Скорее, она опять повздорила с матерью и теперь ходит бешеная. И лучше к ней не соваться, вон, даже её колдун, — ведьма указывает на парня, такого же рыжего, как она сама, — торчит тут со своими дружками, хотя обычно с ней везде таскается. Значит, точно злая. Так что не лезь к ней, посиди с нами.       — Может, спросить у него? — Рассуждает вслух Элис, прожигающая взглядом широкую спину колдуна. — Но он наверняка мне ничего не скажет…       — Вот-вот. — Подхватывает рыжая, которая затем повернулась к ведьме, стучавшей носком ботинка по своей корзине, полной сорняков. — Ну же, Дорис, скажи этой девчонке угомониться.       — Ты просишь невозможного, Мириам. — Смеётся Дорис и наливает себе ещё настойки.       — Мне нужно поговорить с Мэг. — Заявила Элис, думающая, куда могла деться своенравная ведьма.       — Ваши разговоры обычно заканчиваются тем, что ты ревёшь без остановки и так же пьёшь. — Язвит Мириам, которую Элис всегда уговаривает выпить с ней за компанию. Беда в том, что Мириам совсем не умеет пить.       Элис совсем её не слушает и только сильнее хмурится, отчего две ведьмы, заподозрив неладное, украдкой переглядываются.       — В этот раз всё иначе, — Затейливо выдала Элис. — Ладно, пойду и отыщу Мэг. Думаю, я знаю, куда пропала эта суровая ведьма… — девушка небрежно махнула рукой и напоследок добавила своё «увидимся», после чего затерялась среди других ведьм.       — Мне уже начинать беспокоиться? — В замешательстве спрашивает Мириам.       — Тут явно что-то нечисто, — хмуриться Дорис. — Может, она хочет отплатить за тот раз… — ведьма намекает на тот случай, произошедший на шабаше в июльское полнолуние — Элис тогда настолько сильно разругалась с Мэг, что сбежала, а после не показалась на шабаше в последний летний месяц. Зато появилась в начале осени и умело прикидывалась, будто ничего не произошло, отчего все разбирательства по поводу той их стычки быстро замялись и больше не всплывали.       Дорис подпирает кулаком подбородок, прижимает костяшки к губам и чувствует собственное тёплое дыхание на загорелой коже. Невидящим взглядом смотрит на пыльные носки сапог и пытается отыскать в своей памяти хоть какие-то мелкие странности в поведении Элис за последнее время и обнаруживает… ничего.       Дорис шумно выдыхает:       — Лишь бы она ничего не натворила…       — Эта Мэг, — кривиться Мириам. — Мне уже надоело, что эта ведьма постоянно дёргает Элис, хотя сама ничем не лучше. — Рыжая всегда лезла в драку с этой противной ведьмой, но её всякий раз одёргивала Элис, потому до потасовки никогда не доходило. И Мириам сейчас жалеет об этом. — Неудивительно, что Элис наконец решила дать ей отпор. Только бы она, действительно, ничего не натворила бы…       Дорис подмечает поджатые губы рыжей ведьмы — верный признак её тревоги.       — Плохое предчувствие? — Осторожно спрашивает Дорис.       — Очень… — выдыхает Мириам, что про себя отсчитывает быстрые удары сердца. Зачем? Она не знает, но это всякий раз её успокаивает.       Дорис молча вглядывается в лицо подруги и тянется за бутылкой с настойкой — выплёскивает в себя последнее и начинает говорить о любой чепухе, первой пришедшей в голову. Старается отвлечься, не думать, вовсе забыть про всё, что произошло несколькими минутами раннее.       Но у Дорис это выходит скверно.       Ведь Дорис знает, что Мириам плохо умеет пить, зато отлично умеет чувствовать беду.

***

      Такие пылкие, оттого страшные, голоса ведьм и колдунов, теперь надламывались и хрипели, стремясь протянуть песни, что менее бешенные и ритмичные, нежели предыдущие. И в них, тихих и равномерных, состоящих из лениво плетущихся верениц слов, плескалась уже не злоба, смертельным зельем сочащаяся из каждого звука, а боль, породнившаяся с отчаянием. Столь острая боль, будто вся сущность её сплетена из умело наточенных мечей, чьи лезвия торчат в разные стороны и норовят исполосовать горло, прячущееся за тонкой кожей.       Песни, мрачные и гнетущие, дробили приятную тишину леса и не уступили ей даже тогда, когда Элис далеко ушла от границ, за какими гремел шабаш.       Она, слегка пьяная, неловко спотыкалась об корни деревьев, что частями показывались из-под земли и змеями вились по её поверхности. И из-за этого всякий раз на её лице появлялась несуразная улыбка и оставалась на нём вплоть до того момента, пока девушка не понимала, что у неё устали щёки.       Элис всё дальше уходила в лес, терялась в его глубине, и она не страшилась той тьмы, что стелилась меж стволов разнородных деревьев. Вместо этого в её клетке из рёбер воевали друг с другом спокойствие, порождённое достаточным градусом выпивки, и тревога, причиной которой служило сомнение — Элис не знала наверняка, где прячется необходимая ей Мэг. В её растрепанной голове созрела лишь догадка, подкреплённая слабым предчувствием, а потому следует, что, возможно, эта длительная прогулка к предполагаемому месту пряток окажется бессмысленной.       Ведьма, вновь налетевшая на торчащий корень, еле удержалась на ногах, после она согнулась и упёрлась руками в бёдра, посмотрела вперёд.       — Чёрт… — не сдержалась Элис, осознавшая, что придёт ещё не скоро. С досады она хлопнула ладонью по колену и, выпрямившись, стремительной походкой двинулась по прямой — вновь принялась плутать меж корявыми и старыми великанами, с каких нерасторопно облетали листья, переливающиеся различными оттенками солнца.       Элис вслушивается в треск листвы под ногами и вдыхает влажный воздух, что, ударивши холодом в нос, отрезвляет разум со спутанными мыслями. Внезапно она подскакивает, после замирает и напрягает слух — старается выловить из разнообразия шорохов напугавший её звук. И вот он! Надрывистый волчий вой, из-за которого ведьма нервно мнётся на месте и чувствует, как от страха мёрзнет сама душа.       То ли вдох, то ли всхлип.       И вздёрнутые вверх округлые плечи, в какие вжалась светлая девичья голова, неуверенно расслабляются — Элис по приглушённому вою определяет, что хищник находится далеко от неё, где-то слева. И ведьма пристально вглядывается в ту сторону, наблюдает за тенями, дрожащими в блёклом свете луны и затем, постоявши так с полминуты, продолжает идти в своём направлении.       Но теперь куда осторожнее.       Ведь Элис знает, что здесь шастают не только волки, но и те, кто умеет в них обращаться. И их Элис боится сильнее.       Элис теряет всякое ощущение времени, она старается угадать, как долго шастает по забытым тропам, что скрыты за сухой травой, чьи крошащиеся листья и колючие семена цепляются за подол шерстяной юбки. Из-за монотонной ходьбы ей кажется, будто она блуждает здесь чуть меньше часа и это стойкое, одновременно с этим прилипчивое чувство, не даёт ей покоя равно, как и вечно сомневающейся голос, какой пульсирует в голове и настаивает, что с момента мелкой паники, случившейся из-за противного воя, прошло не больше десяти минут. И всё это накаляющееся противоборство разом тушится, стоило только ведьме наткнуться на крутой склон и едва не слететь по нему вниз.       Неуклюже просеменив в начале ската, Элис беспорядочно замотала руками, благодаря чему смогла ухватиться за крепкую ветку и, повиснув на ней, она приподняла голову, оторвала свой взгляд от поцарапанных носков ботинок и пробежалась глазами по открывшейся местности. Узнав жжёные стволы деревьев, некогда сваленные грозами, Элис отметила, что почти на месте, осталось только спуститься по склону и там, у его подножия, покажется мелкое озеро, окаймленное равниной.       Там-то и должна обнаружиться Мэг.       Элис нерешительно шагнула вперёд и, убедившись, что её опорная нога прочно стоит на земле, сделала ещё пару шагов.       Она робко поползла по наклонной, при этом раздражаясь от мысли, что если никакой Мэг не окажется у озера, то ей придётся до рассвета отмывать напрасно перепачканные ботинки, лишь бы отец не догадался, что его дочь где-то пропадала этой светлой ночью…       А ведь Элис всего раз пересеклась с Мэг у озера. Тогда, в июльское полнолуние… Вспомнив о котором, ведьма жутко нахмурилась и за своими гнетущими мыслями не заметила, как спустилась вниз.       И теперь она стоит на вершине равнины, что возвышается над чёрной водой, в какой белыми точками отображаются звёзды.       Услышав громкий всплеск, Элис перепугалась от неожиданности и нырнула за ближайший куст, в чьей мозаике из листьев пыталась отыскать прорехи, чтобы сквозь них подглядывать за девичьей фигурой, что по сбитые колени стояла в озере.       Мэг, наклонившись, с недовольством отстирывала рубаху — это читалось по её резким и прерывистым движениям, но Элис больше смотрела на ровную спину, плотно усыпанную шрамами и совсем свежими ранами, какие наливались кровью от любого неаккуратного движения.       — Долго ты будешь прятаться? — Мэг еле сдерживала злость.       Элис, проглотив своё ненужное «прости» выбежала из бесполезного укрытия и торопливо соскочила вниз, на берег, где, растерявши равновесие, ненароком влетела в воду по щиколотку. Неповоротливо барахтаясь, Элис рисковала свалиться в ледяную воду, но её вовремя удержала подорвавшаяся Мэг.       — А, так это всё-таки ты. –Ведьма, обнажённая по пояс, отдёрнула руку, какой поддерживала проблемную Элис. — Я-то думаю, чего так трусостью пахнет. — Мэг усмехается, разглядывая растрепанную Элис, но, заметив притупленную неловкость в глазах напротив, оскалилась. — Не смей жалеть меня. — Предупредила взбешённая ведьма, что смахнула с лица намокшие чёрные пряди, тем самым обнажая острый взгляд своих синих глаз. — Уж твоей жалости мне точно не нужно. — Мрачно добавила она, отвернувшись. — Зачем пришла?       Элис, до этого сосредоточенная на своих неудачных попытках отвести взгляд от сети грубых шрамов, стушевалась от прямого вопроса и, забыв все слова, какие она придумывала себе, пока добиралась сюда, старалась ответить что-то вменяемое, но в итоге у неё получалось только раздражающее бормотание.       — Хватить мямлить. –Мэг устала выслушивать непонятные звуки и угадывать, какие слова они составляют. — Если нечего сказать — убирайся.       — Нет! Подожди… — Взволновалась Элис. — Я пришла поговорить с тобой…       — Поговорить? — Усмехнулась Мэг, разглядывая в воде отражение ведьмы, что, топтавшись позади, неловко перебирала ткань юбки. — Интересно, о чём же? — Мэг, выпрямившись, перекинула через плечо мокрую рубаху, после повернулась к Элис и продолжила издеваться над ней. — Может, наконец, додумалась поблагодарить меня за то, что я вправила тебе мозги? Тогда, в июле? Или нет, точно! — Наигранно ахнула Мэг. — Наверное, решила поблагодарить за то, что я никому не разболтала, как милая и робкая Элис не смогла ничего возразить своей трусливой матери и покорно повесила на шею крест? Так, мало того, что вечно неуверенная в себе Элис обзавелась крестом, так она ещё и заявилась с ним на шабаш. — Ведьма со шрамами и хищным взглядом, вплотную придвинулась к Элис, слегка сгорбилась, чтобы быть ближе к пухлому лицу и, смотря прямо в затравленные глаза напротив, прошипела: — если бы не я, тебя бы повели крестить, а ты бы и слова не сказала.       Элис шумно вдыхает запах стоячей воды и поддельно смело смотрит вверх, на бледное лицо Мэг, в тонких чертах которого читается жгучая обида, переросшая в стихийную злость, что сейчас угрожающе плещется на дне синих глаз. У Элис подрагивают сухие губы — она пытается связать хоть пару слов, но всё без толку, она запинается прежде, чем начнёт говорить, теряется в своих же мыслях, что испуганными птицами мечутся в голове, не давая сосредоточиться на важном… но, чёрт! Всё важно! Слишком много нужно сказать, настолько много, что Элис не знает, с чего начать и потому ей остаётся только беспомощно молчать и думать, думать…       И сильнее доставать Мэг, которая, так ничего и не дождавшись, грубо отпихивает Элис и шустро направляется к берегу.       Элис оборачивается и, уставившись на отдаляющуюся высокую фигуру, чувствует, как в груди что-то глухо обрывается…       — Нет! Стой! То есть да… да, ты права! — Элис следом кидается к берегу. — Мне стоило давно поблагодарить тебя, но я боялась, мне было стыдно подойти к тебе ведь, ведь я знаю… слушай, мы никогда не ладили, я уверена, что сейчас я тебе противна, но, прошу, просто послушай меня. — Элис страшно, она боится, что так и не скажет всё скопившееся внутри, что уйдёт ни с чем, поэтому она продолжает говорить, взбалмошно, сумбурно, искренне. — Во мне нет и четверти твоей смелости и стойкости, и я не представляю, как можно сказать что-то наперекор своей матери, но ты… — Элис отворачивается от шрамов. — Как ты продолжаешь держаться? Как ты продолжаешь терпеть эти побои, Мэг?.. Я понимаю, почему ты так меня ненавидишь, ведь такой трусливой дуре, как я, повезло больше. Да, моя мать чрезмерно недоверчива, она труслива, но она не запрещает мне колдовать… — Элис смотрит на свои пальцы, что все в царапинах — сколько же раз она ранилась о битые склянки для зелий. — Тебя едва ли не убивают за одно тихое заклинание, но тебя это не останавливает. Мэг, я помню, как ты приходила с поломанными руками, с синей шеей… И ты всё равно продолжаешь пытаться… Слушай, Мэг… — Элис печально-нежно смотрит на чёрные кудри, раскиданные по спине. — За что они так с нами? Нет, точнее, я понимаю, когда они были нашего возраста с ними случилось нечто ужасное, тогда начались массовые гонения и они потеряли много своих близких в огне… Они просто боятся за нас, ведь гонения стали ещё жёстче, они просто пытаются защитить нас, но… но это неправильно, неправильно так жить. Нам запрещают связываться с сильными заклятиями, мы их не знаем и, боюсь, что наши дети будут знать ещё меньше, мы теряем знания… Тебе не кажется, что мы уже начинаем потихоньку исчезать? — Горько усмехается Элис. — По правде говоря, у нас не такой уж и большой выбор. Мы либо продолжаем скрываться, постепенно забывая мощные заклинания в силу их не использования, либо продолжаем их практиковать, но при этом ожидаем, когда нас скрутят и отправят на костёр… — Элис, немного помолчав, возвращается к своему монологу. — Впрочем, прости, забудь, что я тут наговорила, всего лишь мысли вслух, на деле я пришла не за этим, я правда хотела поблагодарить тебя и извиниться, что всё так вышло. Я знаю, что из-за меня другие ведьмы взъелись на тебя, они думают, что ты просто так набросилась на меня, но, честно, та пощёчина действительно была нужна. — Девушка, усмехнувшись, дотронулась до щеки. — Я бы хотела это исправить, мне, правда, стыдно и я никогда не смогу простить себя за это, но боюсь, что в итоге сделаю только хуже. — Элис колебалась, она всё не решалась сказать то самое важное, что никак не могло оставить её. — Мэг, прошу, пожалуйста, пообещай мне, что останешься всё той же настырной ведьмой, которая будет продолжать пытаться колдовать, даже если это будет стоить тебе жизни… Хотя, не думаю, что ты боишься смерти. И ты вряд ли теперь будешь сомневаться в своём бесстрашии, ведь точно себе не простишь, если какая-то пугливая Элис окажется смелее тебя… Я знаю, что после моих действий на тебя, скорее, будут нападать ещё сильнее и заранее прошу простить меня, поскольку я не знаю, что мне ещё делать. Я не прощу себя, и я никогда не забуду тот июль, так что я просто не знаю, что я должна сделать, ничего не могу придумать кроме того, что уже задумала… Прости меня и, пожалуйста, не вини себя в моей казни…       Мэг резко разворачивается и тревожным взглядом пытается отыскать Элис, но натыкается только на узкие лепестки цвета истины — синего, что дрожали от ветра прямо у мокрых сапог.       И Мэг с силою сжимает кулаки — прямо до хруста пальцев, прикусывает губу до мелких брызг крови, что приятным металлом ощущаются на языке, и чувствует, как внутри закипает и прорывается раскалённая злость, от которой распаляется тело и краснеет кожа.       И в голове бешено пульсируют мысли.       Почему от этой глупой ведьмы столько проблем?!       Что она, чёрт возьми, задумала?!..       И во тьме разума яркими искрами вспыхивает:       Казнь,       Но тут же потухает.       И вся трескучая ярость от которой закладывает уши разом тушится, стоило только Мэг услышать знакомый голос, что звал её по имени.       — Ты всё же здесь… — На вершине равнины замелькал рыжий колдун с невозмутимым лицом, какой, заметив обнажённую по пояс ведьму, поспешил вниз, попутно скидывая с себя тяжёлый плащ.       Мэг, обернувшаяся навстречу торопящемуся колдуну, напоследок взглянула на ворох неприметных лепестков, раскиданных у притоптанной травы — места, где переминалась Элис — и, так ничего не сообразив, принялась карабкаться вверх по равнине, одновременно с тем пробуя вернуть себе строгое, отчасти надменное выражение лица.       Однако всякие подозрения всё равно вылезали наружу и ложились неглубокой морщиной меж тонких и изломанных бровей

***

      В мутном окне отражались редкие лучи медленно уплывающего солнца, какое через пару часов вовсе должно было исчезнуть за чёрной полосой густого леса, что прерывистым кольцом обнимал крохотное село с безвкусными домами и просторными дорогами меж ними.       Элис скучающе наблюдала за воронами, перескакивающими с крыши на крышу, и пыталась приглушить стреляющую боль в пояснице, возникшей из-за неудобного стула: девушка, откинувшись назад на жёсткую спинку, поджала к себе колено и упёрлась им в край стола, на котором поблёскивала бутылка размером с её ладонь.       Она долгим и нечитаемым взглядом посмотрела на жидкость, что плескалась внутри стекла и отливала знакомым синим, при этом в её голове, тяжёлой из-за недосыпа, нескончаемо прокручивались все события, случившееся после её ухода с затихающего шабаша…       И всё начиналось с набухающего рассвета, вместе с которым Элис вернулась в укромный чулан, где, первым делом, она принялась соскабливать засохшую грязь с ботинок и одновременно с этим чихать из-за пыльного воздуха, в каком незаметно потрескивало колдовство.       Она выбралась из своего укрытия, когда ослепительный солнечный свет сплошным потоком вливался в окна и окрашивал всё пространство, заключённое в стены, в назойливый жёлтый, из-за которого казалось, будто дерево, из какого сколочен дом, сгорает в ярком и пугающем огне.       Элис тогда так и не смогла уснуть.       И потому, устав ворочаться в постели, она тихо достала из-под поломанной половицы затёртые карты и принялась раскладывать их на прохладном полу вплоть до той минуты, пока в доме не возникли оживлённые шорохи, едва услышав которые, Элис тут же спрятала колоду и нырнула под остывшее одеяло, где дождалась, пока по комнатам не разнесётся суетливый перестук шагов, означающих пробуждение семьи, что уже вся в работе.       Элис, накинув на голые плечи тёплый платок, проследовала на кухню, где взялась помогать матери с завтраком и между тем она слушала, какие дела ей нужно выполнить в давно наступившее сегодня…       Сегодня.       День, когда Элис вновь научилась нормально разговаривать с обидевшейся Джилл.       Они пересеклись чуть позже обеда. И это не было простой случайностью — Элис нарочно караулила подругу, что таскалась по поручениям матери.       Пойманная Джилл показательно не слушала сбивчиво извиняющуюся Элис и всякий раз изворачивалась, когда та пыталась посмотреть ей в глаза, но надолго её не хватило и вот всё выделанное пренебрежение блекло под натиском счастливой улыбки, из-за которой на пухлых, усыпанных веснушками, щеках появлялись забавные ямочки.       Джилл, весело подшучивая над Элис, утащила её по своим делам и по дороге всё старалась выпытать, с чего вдруг подруга стала её избегать, но ответов от неё она так и не добилась — Элис всего лишь неловко посмеялась и предложила собраться вместе, как раньше, после заката на сеновале, что ютился на заднем дворе у Джилл.       На что Джилл пожала плечами и согласилась, после девушка стала тараторить все последние сплетни, на которые Элис не обращала внимания — она вслушивалась в громкий и хрипловатый голос подруги, что бодро звенел в ушах.       И звенит до сих пор.       Даже когда Джилл давно нет рядом, когда минул ужин и с неба пропало солнце…       С неба, наконец, пропало солнце.       Элис, стряхнув с волос последние солнечные блики, стащила со стола бутылку и принялась возиться с тугой пробкой, какую старалась подцепить своими тонкими, потому хрупкими пальцами, но безуспешно, от чего девушка разгорячилась и вцепилась в податливую древесину зубами, благодаря чему смогла её вытащить из узкого горла. Несколько капель маслянистого синего брызнуло на губы, и Элис втёрла их подушечкой пальца, но этого оказалось недостаточно, потому девушка щедро выплеснула на них жидкость, заставляющую говорить только правду и поступать исключительно искренне…       После Элис заколдованной тенью прошмыгнула за дверь, где влилась во всепожирающую темноту, которая, захватив тесные переулки, накинулась на широкие улицы, и вместе с ней девушка достигла богатого двора, огражденного кривым забором, подле какого сновала время от времени оглядывающаяся Джилл.       — Элис! — Обрадовалась забывшаяся девушка, что тут же закрыла рот руками и с настороженным прищуром повертелась в разные стороны, где встретила лишь успокаивающую тишину. Затем она бодро подозвала подругу жестом, и та, послушно подкравшись к забору, упёрлась ногой в его неровные прорези и, вцепившись в протянутую ей руку, лихо перемахнула через низкое ограждение.       Джилл, не разъединяя рук, увлекла за собой Элис и, скрывшись в постройке, заваленной сеном, она плотно прикрыла хлипкую дверь, на какую навалилась спиной и принялась выпытывать у подруги ответы на все накопившиеся вопросы, попутно шутливо грозясь задать трёпку местным болтушкам, если всё дело в их пустых головах и длинных языках, с которых попеременно слетают то сплетни, то гадости.       — Боже, Элис, подойди ко мне, я не вижу твоего лица. — В голосе Джилл слышится неумело прикрытое беспокойство. — Я, надеюсь, ты там не плачешь? … Ладно, слушай, если для тебя всё так плохо, то прости, что я тут шучу, мне следует быть посерьезнее, так что давай, подойди ко мне…       Джилл запинается, когда Элис подаётся навстречу и тусклый свет луны, просачивающийся сквозь щели меж досками, падает на её лицо, такое угрожающе серьёзное, от чего Джилл пугается и уже хочет что-то сказать, но не успевает — Элис настырно целует её и уже все слова, имеющиеся в голове, теряют всякий смысл, остаются только ощущение чужих губ на своих и ничего более.       И нечто маслянистое отпечатывается на губах, что сладким запахом проникает в голову, откуда вытаскивает вбитые предрассудки и смешные запреты, оставляя лишь честность чувств, заставляющую неумело отвечать на поцелуй, переминать чужие губы своими и чувствовать, чувствовать нехватку воздуха, неловкость, дрожь в пальцах, какие торопливо расстегивают пуговицы и забираются под рубаху, чтобы чувствовать — кожа к коже — и пьянеть от ощущения горячего тела под ладонями…       Чувствовать.       Бесконечную нежность вперемешку с любовью       и страх,       от которого холодеет внизу живота.       Ведь зелье на губах не может действовать вечно, а потому в голове вновь разгораются предрассудки и запреты, что затмевают чувства, убивают искренность, диктуют думать, что это всё неправильно, вынуждают оттолкнуть…       И трусливо сбежать.       Оставить Элис наедине с тишиной мыслей.       И непроглядной тьмой, что спрятала её глаза, полные нестерпимой боли и смотрящие вслед убегающей Джилл.       Элис вымученно усмехается, смахивает рукавом слёзы и тихо сходит с ума — примеряет, через сколько её скрутят и бросят в ноги человеку в чёрном одежде и с увесистым крестом на груди…       Внутри Элис нарастает истерика.       Она точно самая глупая ведьма.       Ведьма, которая совершила кучу ошибок в своей жизни и одна из них — крепкая влюблённость в дочь священника.

***

      Элис задыхается в темноте.       Она непослушными руками чиркнула спичкой по полу и подожгла от неё толстую, уже оплавленную, свечу, втиснутую в проржавелый фонарь с треснутыми стёклами, в какие ударил свет, отбрасываемый трепыхающимся огнём, что отогнал обступивший со всех сторон мрак. Всего-то на пару жалких сантиметров, но и им перепуганная ведьма была рада.       Элис потёрла сбитые об каменный пол колени, вытерла с них кровь подолом юбки, но в маленьких, вместе с тем глубоких, ранах уже скопилась очередная порция жирных алых капель, что порывались тонкими ручьями испачкать нежные лодыжки. Устав собирать тканью нескончаемую кровь, девушка, сдавшись, прислонилась к стене, чей холод вонзился прямо в кости, от чего она тут же отодвинулась и, вымотано вздохнув, обречённо посмотрела на короткую лестницу, ведущую к тяжёлой двери.       Сколько часов назад её заперли?       Элис не знает, и она даже не думает заморачиваться над этим — ей плевать, что за пределами этих давящих стен: день или ночь? Ей всё равно сколько она торчит в этом погребе, вырытом под домом священника, что втащил её сюда сразу после громкого допроса, на котором, казалось, будто он своими плохо видящими глазами смотрит прямо в душу и видит все её сомнения и колебания. Ему невозможно соврать.       Но Элис и не пыталась, а потому допрос был быстрым.       И уже завтра или, может, сегодня её сожгут.       Элис не чувствует ничего: ни страха, ни сожаления. Лишь тотальное безразличие и надоедающую скуку, из-за которой она начинает заплетать косицу, расчёсывая взлохмаченные волосы растопыренными пальцами, а, пошарив по карманам, ей удаётся нарыть пару забытых цветков, чьи жёсткие стебли она воткнула в крепкую цепь петлей из своих волос.       Элис не верит, что она скоро умрёт. Ей кажется, что всё это — затянувшийся кошмар, и когда она убеждается в обратном, в том, что всё окружающее — реальность, к ней подступает лёгкая паника, которую она тут же спугивает, не давая той и возможности вырасти во что-то большее.       И, отвлеченная подвязыванием косы вымазанной пылью лентой, Элис не сразу замечает два алых, как закат, огня, горящих в чёрной глубине погреба, запоздало увидев которые, она испуганно дёргается и уже хочет кинуться к стене, противоположной углу, где переливаются красным искры, но её останавливает голос, спокойный и мягкий, что смеётся будто бы в самих мыслях:       — Я точно не тот, кого тебе стоит бояться, Элис.       Девушка застывает статуей, она забывает, как двигаться, дышать, существовать и ей остаётся только наблюдать за тем, как к ней выходит из темноты и подсаживается рядом тот, кто похож на человека, но им не является…       Шумный вдох.       — Ты…       И одними губами она произносит его имя.       Имя демона, что создал их мир.       Имя, что вплетено в молитвы, какие шепчут колдуны и ведьмы, танцующие вокруг костра.       — Почему ты здесь? — Потеряно шепчет Элис, что не мигающим взглядом рассматривает грубые отметины от когтей на увесистых, слегка подкрученных, рогах.       — Я наблюдал за тобой. — Демон поджимает тонкие губы и трёт направленный вниз острый кончик носа. — И, судя по вашим меркам, довольно давно. — Он поджимает к широкой груди колено и перекидывает через него длинную руку с набухшими венами, по которым перетекает тьма. — И, уж извини, но я видел многое. — Он усмехается и показывает свои клыки, после выжидающе смотрит на Элис, которая сначала не смекнула, к чему клонит демон, а, осознавши, она от смущения покрылась красными пятнами.       — Ты следил за мной на сеновале! — Шумит Элис и от стыда прячет лицо в ладони.       — Ну, — протягивает демон, — так получилось. — И совсем не раскаивается.       — Ты пришёл, чтобы издеваться надо мной? — Поникла Элис, что обиженно надула губы.       — Что? Нет, конечно. — Фыркает демон. — Мне просто интересно, почему всё в итоге закончилось именно так. — Он показательно обводит рукой погреб. — Знаешь, из твоей пылкой речи у озера я ни черта не понял и, думаю, Мэг тоже.       — Ты же сказал, что давно наблюдаешь за мной. — Напомнила Элис. — Значит, ты видел, что я натворила в июле.       — Видел. — Согласился демон. — И что?       — Но… это же не простительно… — Шепчет она и отворачивается.       — Разве? — Вскидывает тонкие и размашистые брови демон. — Мне на самом деле всё равно, но, если тебе это так важно, — он напускает на лицо серьёзности, — я прощаю тебя. Полегчало?       Элис тихо смеётся и смотрит на него с нежностью, разведённой в грусти.       — Спасибо. — Она слабо, но искренне улыбается. — Но я себя простить не смогу.       — Послушай… — Сдержанно произносит демон, порывающийся поспорить, но в его голове нет и намёка на идею, лишь гнетущая пустота, полное отсутствие каких-либо слов, умеющих приободрять, от чего он отворачивает и потупливает взгляд. — Элис, я не смогу тебя спасти. — Он бессильно злиться. На самого себя. — Я никого из вас не смогу спасти. — Его воротит от собственной никчёмности. — Я…       — Я знаю. — Вмешивается Элис. — Мы все это знаем.       — Тогда зачем вы молитесь мне? Зачем вы меня зовёте? — Демон поднимает на неё взгляд, в котором читается сожаление и тихо сокрушается.       — Потому что мы хотим жить по твоим законам. — Уверенно высказывается Элис. — Ведь они справедливы. — Она выдыхает и запрокидывает голову, утыкается затылком в стену. — Мы знаем, что ты не спасёшь нас, ведь Бог вышвырнул тебя из этого мира и если он узнает, что ты здесь, то он убьёт тебя. –Она смотрит на демона, на его уродливые шрамы и чувствует их на своей коже. — Мы молимся тебе, потому что не хотим забывать твоё имя, мы не хотим забывать тебя, — невесело усмехается, — ты хотя бы не приказываешь мне любить только мужчин. — Элис замолчала и, задумавшись, начала покусывать разбитые губы — её ударили пару раз по лицу, когда скручивали, чтоб затем потащить в церковь. –Раз ты был на озере, значит, слышал, как я говорила, что у нас не такой уж и большой выбор. Мы можем сидеть тихо и не высовываться, при этом терять наши знания точно так же, как и большинство обрядов, что забылись после твоего ухода. — Элис потирает счёсанную ладонь, размазывает чуть подсохшую кровь по затерявшейся линии жизни. –Наши предки и не задумывались над тем, чтобы перенести все ритуалы на бумагу, хотя, знаешь, их можно понять, ведь для них это было сродни, ну, не знаю… умыванию? Ха… Думаю, если бы у кого-то возникла такая идея, его бы посчитали тем ещё идиотом… — Она неловко смеётся. — И вот к чему это всё привело. — Элис незаметно для себя начала слегка кивать головой, тем самым соглашаясь с каждой своей мыслей, что тихим звуком срывается с губ. Она даже не подозревает, насколько удручающе сейчас выглядит. — Хотя, наверное, в итоге это бы мало помогло нам, ну, по крайней мере, сейчас уже точно поздно что-то записывать, ведь все эти знания останутся лишь в пределах нашего маленького шабаша — с другими ведьмами мы не общаемся. Может, в городах с этим всё повеселее, но, с другой стороны, псы церкви там злее. О, к слову, одна ведьма, — Элис чувствует, как нечто тёплое поселяется в груди при воспоминании о пушистых кудрях Мириам, — она как-то ездила на север, к родственникам, и там дела обстоят даже хуже, чем у нас. У них знаний еще меньше… — Элис уже не видит этих скучных и холодных стен, перед её глазами всплывают и сменяются образы близких ей ведьм, по чьим улыбкам она начинает тосковать, и эта режущая сердце тоска слезами скапливается в уголках глаз и неощутимыми каплями чертит дорожки на грязных щеках. Но она продолжает говорить, продолжает неожиданно для самой себя, ей просто хочется болтать, много и часто, и плакать. –Знаешь, моя мама, скорее всего, покончит со всем этим колдовством, я уверена, что у неё и раньше были такие мысли, теперь же она точно перейдёт на сторону церкви. Возможно, священник со своей шайкой прямо сейчас обыскивает дом, вряд ли он что-то там найдёт, скрывающее колдовство не позволит, но… мама точно разгромит этот чулан, когда всё уляжется… — И тишина, дробящая мысли и продлившаяся так мало. — Я говорила, что у нас два пути и между ними я выбираю второй, я не хочу скромно жить в страхе, если колдовать, то открыто и дерзко, чтобы Бог слышал нас и никогда не смел забывать о нас. Мы знаем, что ты не спасёшь нас и не нужно, мы попробуем спасти себя сами. Мы отказываемся жить по Его законам, они несправедливы и ему придётся что-то сделать с этим, иначе мы продолжим упорно отказываться надевать крест. Я не знаю, что происходит на других шабашах, но мой, я уверенна, взбунтуется из-за моей казни, ведь они, мы, дети запуганных родителей и мы устали жить в страхе и молчать. Я думаю, мой шабаш перестанет всё это терпеть, по крайне мере, одна настырная ведьма точно больше не заткнётся…       Демон, до этого внимательно вслушивающийся в каждое слово, хрипло усмехнулся и смерил болезненным взглядом ровное пламя в коробке из стекла.       — Ты даже не представляешь, как похожа на свою мать. — Он не узнаёт собственный голос, что просел из-за долгого молчания. — Твоя мать также мудра, но от того и труслива. — Он слишком долго наблюдает за Элис. — Видишь ли, она выбрала первый путь, но не осуждай её за это. Церковь забрала всю её семью… а теперь хочет отнять и тебя. — Демон слышал каждую её молитву и терзал себя за то, что не был способен ответить на них, сейчас же он слышит каждое её проклятие и смиренно принимает все их.       — Да… Мне жаль её. — Признаётся Элис. — Она рассказывала мне, что её брата сожгли прямо у неё глазах. И вот скоро она будет наблюдать за тем, как поведут на костёр её дочь.       Элис суматошливо вытирает слёзы, из-за которых расплываются все очертания, до каких только дотягивается свет.       — Ты хочешь чего-нибудь? — Спрашивает демон и смеётся с себя же. — Правда, вряд ли я смогу что-то исполнить, я растратил все силы, а их крохотные остатки только и хватит на какие-нибудь фокусы.       — Что ж, — У Элис и впрямь было чего взять с демона, — У меня есть одно желание, одна просьба и один вопрос. — Заметив на себе заинтересованный взгляд демона, девушка продолжила. — Ну, во-первых, я хочу себе венок из живых синих цветов.       — Это можно устроить. — Согласился демон, что после слабо покрутил рукой с острыми, местами обломанными, когтями, вслед за которыми в воздухе туго сплелись пышные цветы и, подхватив возникший круг, он аккуратно положил его на девичью голову.       — Спасибо. — Ей нужно было чем-то украсить свою безобразную смерть. — У меня к тебе довольно простая просьба, если учитывать то, что ты всё равно за всеми наблюдаешь. — Она не забудет ему подглядывание на сеновале. — Я прошу приглядеть за Мэг, знаешь, хотя, ты точно знаешь, ты видел её шрамы, так что понимаешь, что у неё всё не очень хорошо, но будет и хуже. Я гадала на её скорое будущее и в раскладе были кресты и тучи, поэтому, прошу, поддержи её, когда всё будет слишком плохо.       — Знаешь, было бы куда лучше, если бы ты влюбилась в эту ведьму, а не в дочь священника. — Подмечает демон и покорным взглядом даёт понять, что он выполнит просьбу.       — О, я хотела, но потом поняла, что один колдун сожжёт меня в своей ревности. — Шутит Элис, после чего она смеётся над этим вместе с демоном. — И последнее, — успокоившись, девушка вспомнила про свой вопрос. — Я хочу знать, что у тебя с глазами.       От старших ведьм Элис узнала, что в переменчивом облике их демона неизменен лишь треугольник на его лбу, вырисовавшийся прямо между бровями, но в последнее время появились слухи о том, что у того, чьё имя они вспоминают в своих молитвах, в глазах больше не плещется тьма, отныне там умирает солнце. И Элис, как и многие, не верила в эти слухи.       Но пришлось.       — А, это… — Медлит демон, на чьём лице заиграла тень сомнения. — Это моё наказание.       — Наказание? …       Над их головами застучали перекатистые шаги, по чьей размеренности Элис признала священника.       — Очевидно, нам пора прощаться, Элис из семьи зельеваров. — Демон напоследок вытирает грязь с мокрой девичьей щеки, старается не поцарапать холодную кожу и после растворяется, подобно тени, в надоевшем жёлтом свете, что вторгся внутрь через открытый дверной проём.       А вместе с ним вторглись и хохочущие мужчины, что знакомыми голосами шептали мерзости, но Элис не вслушивалась в них, она настороженно наблюдала за тем, как один из вошедших, злостно пнув стоявший на полу фонарь, какой тут же потух и разбился, за пару широких шагов настиг её и, схватив за локоть, поволок наверх.       На казнь.       Через широкие улицы, набитые людьми, которые выплёвывали разные гадости и всячески старались толкнуть, пнуть, задеть,       Убить.       Элис бросили к наспех возведённому столбу, который облепили раскрасневшиеся лица с прищуренными глазами, какие метались от столба к священнику, что, перекрикивая нарастающий шум, толкал свою гневную и пылкую речь — та сильнее раззадоривала взволнованную толпу.       Элис выкрутили руки, сцепили их позади жёсткого столба и принялись связывать запястья колючей верёвкой, что наждачкой царапала кожу.       -… эта гнусная ведьма посмела приворожить мою дочь! …       — Священник, вам не следует лгать. –Громко и отчаянно смеётся Элис, чем привлекает к себе прожигающие насквозь взгляды разъярённых сельчан. — Я же говорила вам, тогда, на допросе, что это было не приворотное зелье, а зелье правды, оно заставляет говорить и поступать честно и никак более. — Девушку веселит перекошенное лицо священника. — Ох, не надо на меня так смотреть, я не вру вам, я вообще не умею врать, ведь моё имя — Истина. — И затем вкрадчиво произносит, глядя прямо в цепкие глаза священника. — И вот вам ещё одна правда: ваша дочь не будет счастлива ни с одним мужчиной просто потому, что они мужчины.       И толпу разрывает от возмущения.       Священник пугается, он уверен, что если медлить дальше, то остервенелые люди, потерявшие всякое обладание, накинутся на эту чёртову ведьму и разорвут её, потому он, не теряя времени, приказывает поджигать солому и прочую труху, брошенную под девичьи ноги в дранных сапогах.       Элис чувствует солёный запах гари.       И она смотрит вперёд, поверх толпы, где, она знает, затерялась проклинающая всех Мириам, перепуганная Джилл и бледная отчаявшаяся мать, она не ищет никого из них, она смотрит на голый клочок леса, где мелькали горящие красным огни.       Он был здесь.       И он наблюдал за тем, как Элис молча и смело умирала.