Spiel vorbei, Prinzessin

Тебя не вытравить из моей головы Ты въелась в кровь, как будто самый дешёвый дым Ты моя девочка, красивей всяких фотографий Насилуй мою душу, не закапай кафель Ты в ссоре матом посылаешь далеко пойти Больная дура, всё равно нам по пути Ликуй и смейся, погибать так рука об руку Лежим в заброшенной квартире, как на облаке Мать часто любила повторять нам с братом «Всё тайное становится явным». Я конечно большей частью пропускал это мимо ушей, потому что кто из нас не пытался скрыть от родителей школьный дневник с двойками или съеденную тайком банку варенья? Потом мы вырастаем и размах преступлений меняется — с невозмутимой физиономией отвечаешь отцу, что понятия не имеешь куда пропала его бутылка шнапса или привычно бормочешь девчонке, что без ума от неё, а на следующий день исчезаешь с горизонта. Я и за ложь-то это особо не считал. Потому что, когда член дымится от напряжения и хочется побыстрее стянуть с дурёхи трусики, я действительно без ума от неё. К тому же в таких случаях я никогда ничего не обещал — ни жениться, ни вообще. Так что, если им не хватает мозгов понять, что пара свиданий — не повод тащиться в мэрию я не виноват. Зато все бабские уловки я секу сразу и всегда мог похвастаться тем, что ни у одной бабы тямы не хватит делать из меня дурачка. Эта хваленая чуйка ни разу не давала осечек. Почти. И оба раза я виноват сам. Будь я тогда поопытнее, сразу бы раскусил, что у Хельги есть кто-то ещё. А сейчас… Сейчас всё ещё хуже. Я же не кретин, понимаю, что Рени меня не любит. Возможно до сих пор страдает за этим хлюпиком. Но одно дело — страдать, рано или поздно ей это надоест. А другое — если она попробует с ним снова сойтись. — Шнайдер! — окликает меня кто-то. — Пойдем поможешь принести ещё вина. Эти сопляки вылакали все. Оборачиваюсь, и застываю на месте, чувствуя, как сводит зубы! Да вот же блядь! Да… Да как так-то! А я ещё думал, куда пропала моя «любимая». А «любимая» оказывается в тёмном уголке с чужими мужиками сосётся. Вот чуял же я подлянку! Просто не представлял её масштабов. — Ну, ты идёшь? А то нам ничего не останется. Придержав рвущийся мат, я окинул ещё раз взглядом сладкую парочку. Я же сам слышал, как этот гадёныш с постной рожей промямлил ей, что всё кончено. Вопросов стало ещё больше. Чем он лучше меня, никак не пойму. Вот в жизнь не поверю, что ей нравится как он лопочет свои стишки. Принцесса в этом плане такая же как я — лексикончик из арсенала портовых грузчиков.Трахается он лучше? Это тоже вряд ли. По нему ж сразу было видно, что он в жизни не пробовал залезть девчонке под юбку. Чего нельзя сказать о ней. Там явно имеется кое-какой опыт. Может дело в том, что он как телок ведется на всё что говорит ему баба? Так опять же, Рени нельзя отнести к категории баб, про которых говорят «сначала в комнату вкатываются яйца, затем входит она». Капризная это да, и острая на язык, но её можно продавить, если знать куда и как давить. Особенно в койке — вон слушается как миленькая, что бы я не учудил. Все женщины в глубине души хотят быть с сильным мужиком. Хожу вокруг неё кругами, пытаясь немного успокоиться, ибо чувствую не сдержусь и придушу эту сучку. А ей хоть бы что — стоит, чирикает с Каспером. Почему ты такая сука, Рени? И почему мне так это нравится? Ноги несут меня сами — безошибочно, в единственном верном направлении. Успеваю выхватить взглядом мелькнувшее на её лице изумление и тут же криво ухмыляюсь, ощущая распирающую боль в изнывающем от возбуждения члене и навязчивое, противное жжение где-то внутри. Маньяк. Одержимый. Влюблённый. Любовь — самое отвратительное, что со мной когда-либо случалось. — Пошли поговорим, — с трудом знаю свой голос низкий и хриплый, рычащий. И все желания, все порывы лишь на уровне инстинктов, диких и животных. — Никуда я с тобой не пойду, — огрызается принцесса, и у меня окончательно срывает башню. Хватаю её, не обращая внимания на охреневшие взгляды парней и прикидываю где можно разобраться по-тихому, ибо чувствую до дома не дотерплю. — Пусти меня, придурок! — пытается брыкаться Рени, на что я рычу. — Заткнись, сучка. — Тебя кто-то покусал? — уже тише спрашивает она, пытаясь вернуться к иронично-насмешливому тону, которым всегда разговаривает со мной. — И почему это я сучка? Не то чтобы причин не было. Но какая на этот раз? А вот это ты мне сейчас и расскажешь. Какого хера зажимаешься с этим кретином, не заморачиваясь даже самой слабенькой конспирацией. Отлично, эта каморка вполне подойдет. Пинком ноги распахиваю дверь и не слишком ласково опускаю её на пол. Рени тут же делает пару шагов назад. Что, страшно? Ну так надо было думать башкой, а не другим местом, когда творила такую хуйню. — Ну и что этой сейчас было? — пренебрежительно-спокойно спрашиваю я, хотя всё внутри бурлит от злости. — Я тебя о том же хочу спросить, — пожимает плечами она. — Стою себе, болтаю с парнями — что не так? — А до этого что было? — отбросив притворство, рявкнул я. — Какого хера этот кретин опять трётся возле тебя? — Ну…как бы тебе попроще объяснить, — насмешливо отвечает Рени, — земля-то круглая, люди неизбежно встречаются. — Хватит дурой прикидываться! Вы сосались у всех на виду! Мне же не померещилось это. — Как ты это объяснишь? — Да никак, — отрезала она. — Я вообще ничего тебе не должна, если уж на то пошло. — Ах вот как? — хватаю её за плечо, стискивая со всей дури и от души жалея в этот момент, что она девчонка. Что нельзя хорошенько врезать, чтобы стереть с губ эту пренебрежительную усмешку. — Руки убери, — зло цедит она. Ага, щас, а что ещё мне сделать? — Я тебя, сука научу разговаривать, а не только стонать когда тебя ебут. — А ты вообще это умеешь — разговаривать как нормальные люди? — презрительно щурится она. — Или только хером размахивать, как неандерталец? — Нормальный тебе бы уже всёк, — отвечаю я. — А я какого-то хуя всё терплю. — Хочешь поговорить? — шипит она словно разъярённая кошка. — Ну так слушай. Ты влез в мою жизнь и может думаешь что всем управляешь, но это ни хера не так. Я с тобой ровно до тех пор, пока решаю это сама. И уж тем более ты не смеешь лезть в мои чувства. Уясни наконец, что секс — не равно любовь и довольствуйся тем что есть. Ты же изначально этого и хотел! Последние слова даже не слышу уже. У меня не остаётся ни терпения, ни сил ещё и на это дерьмо. — А теперь дай мне пройти! И вот на это дерьмо тоже. Ни хера не остаётся. — Я сказала… Второй раз повторить не успевает. Я сам не успеваю понять, что именно происходит. Просто не выдерживаю наконец. Ноги сами делают стремительные шаги к ней. А спустя мгновение, я въёбываю ее в стену. Спиной и от всей своей души. Так, как очень давно хотелось. — Да похуй мне, что ты там сказала, дрянь, — шиплю прямо в её лицо и едва соображаю от того, как сильно всего трясёт. От злости и от отчаяния разом. — Как же я тебя ненавижу! — Правда? — с ядовито-злой улыбкой уточняет она. А ей всё похуй. Ей не страшно. Она и не пробует освободиться. Только вскрикнула, когда в дверной косяк вписалась, и всё на этом. Ей похуй что я чувствую — любовь, ненависть, похоть. Мы тут бережём нежное сердечко и прочую хрупкую требуху Винтера. Она думает я не догадываюсь, что не будь наш ботан не такой замороченный, она бы уже при первой возможности вернулась к нему. Тоже, ебать, великая тайна. Куда мне до таких сложных схем? Единство, мать их, душ типа, а что я? Страдать может только малыш Хельми. Он тут нежный и с тонкой чувствительной натурой. А я ж, сука, дровосек с заросшей по самое не ебись душой. Каменной. Мне ж чё — был секс, теперь нет секса. Все жизненные изменения. Только хрен ты угадала, принцесса, что что-то решаешь в этом вопросе. Я по-прежнему в состоянии удержать тебя, если захочу. А я хочу. Эта болезнь, засевшая внутри, сильнее всех предрассудков, сильнее страха снова обжечься, сильнее льда в её глазах, которым она пытается меня заморозить. Смотрю на её чуть приоткрытый рот, подаюсь всё ближе и ближе, а думаю вовсе не о том, кто ещё касался этих губ, а воспроизвожу перед собой картину того, как плотно они смыкались вокруг моего члена. Пользуясь моим замешательством, Рени проскользнула под моей рукой и направилась к двери. — Стоять! — приказываю ей, а сам напрягаюсь всем телом, чувствуя настолько острую и отчаянную потребность в её близости, что готов в случае чего тотчас сорваться и броситься следом. Хочу её поцеловать. Облизать, укусить, сожрать. Облапать, оттрахать, обнять. Остановить. Привязать, чтобы не смела больше и шага без разрешения ступить. Нагнать, зажать, по-звериному вцепиться зубами в холку и иметь её до изнеможения. — Вернись обратно! Рени нехотя беспрекословно, медленно возвращается к той же самой стене, лишь глаза её мечут в меня молнии. Глаза в глаза. Вызов. Схватка. Бой. Это противостояние может длиться вечно. До общей победы или общего поражения. — Подойди ко мне, — повторяю ещё медленней, тише, уверенней. Это больше, чем физическое влечение; сильнее, чем любая привязанность. Покорять, усмирять, подчинять её, чтобы суметь втиснуться, нагло и уверенно пролезть в её сердце и душу. Хватаю её за шею и резко тяну ближе к себе, вынуждая упереться в мои плечи ладонями. И целую грубо, агрессивно, сразу проталкиваю свой язык как можно глубже в неё, испытывая какое-то отвратительное удовольствие от ощущения смешивающихся слюней, пачкающих наши подбородки. Хочу её грязно и жёстко. Немедленно. Хочу ещё сильнее — хотя уверен был, что сильнее не бывает, чувствуя как её пальчики быстро цепляют пуговицу на моих брюках и осторожно, расстёгивают молнию, оттягивают вниз резинку трусов, высвобождая напряжённый член. Пробегаются по нему от основания до головки, поглаживают и сжимают, слегка проходятся ногтями, вынуждая вздрогнуть и выдохнуть сдавленный стон ей в рот. Скольжу ладонью между ног, которые она беспрекословно раздвигает, с нажимом провожу по клитору, выбивая из неё приглушённый моими пальцами звук удовольствия, и, не мешкая, погружаюсь внутрь, ощущая, как она стремительно становится влажной прямо вокруг меня. Намеренно двигаюсь резко, порывисто. Целиком и полностью моя. Только моя. Осталось лишь дождаться, когда она сама сможет это признать. Я замедляю движения, останавливаюсь, влажной от её смазки ладонью сжимаю горло, не оставляя ей не единой возможности вырваться и сбежать. Хочется сорвать с нее все эти тряпки, чтобы без препятствий касаться, но я ограничиваюсь тем, что сдёргиваю её трусы. Вот теперь намного лучше. Я делаю несколько размашистых, быстрых толчков пальцами внутри неё. Меня все ещё трясёт от злости и возбуждения. От желания впиться зубами в нежную кожу на её шее, грызть эти маняще приоткрытые губы, накрутить на кулак рассыпавшиеся по плечам светлые волосы. И ебать, чтобы она так же пульсировала и сжималась на моём члене, как сейчас — на моих пальцах. Чтобы больше никогда не смотрела на ненавистного мне ботана. Чтобы даже не вспоминала, что когда-то была с ним вместе. — Я вытрясу из тебя всю эту дурь. Выебу из тебя эту дурацкую любовь к нему. Я реально иногда ненавижу её. За эту дурацкую упёртость и легкомысленность, за эгоизм и импульсивность. За глупость и не способность взглянуть правде в глаза. Маленькая двуличная сучка, прижавшаяся ко мне, в любой момент может отчебучить что угодно. Внутри неё не кровь — чистый яд, которым так хочется отравиться. Потому что это — самое охуенное, самое потрясающее, возбуждающее и будоражащее, что я когда-либо чувствовал. Наощупь нахожу какой-то стул, опускаюсь на него и рывком дёргаю Рени, вынуждая опустится на мои колени. Подхватываю её под ягодицы и тут же насаживаю на себя, вынужденно замирая, стараясь не думать о том, как туго и плотно внутри неё, чтобы не кончить прямо сейчас. Приходится медленно подаваться навстречу, давить ей на бёдра, в исступлении кусать её плечо. Воздух царапает горло, врывается в него резкими острыми толчками, точно такими же, какими я вколачиваюсь в неё, больше не в состоянии сдерживаться. Возбуждение стягивает внутренности, скручивает мышцы и подгоняет двигаться навстречу единственной возможности избавиться от этого выматывающего, невыносимого, раздирающего чувства. Она такая лёгкая, почти невесомая, так просто раз за разом приподнимать её вверх, а потом грубо и яростно опускать на себя. Эти стоны, всхлипы, её безрезультатные попытки что-то прошептать; громкие, пошлые, влажные шлепки двух соприкасающихся тел; эти приглушённые скрипучие звуки прогибающегося под нами стула, заставляет сознание буквально плавится. Толкаюсь в неё снова и снова, в исступлении водя губами, зубами, языком по тонкой коже, хрипло рыча от злости, от желания продлить это убивающее безумие ещё хоть на мгновение, чтобы прочувствовать, как всё внутри неё пульсирует и сжимается в оргазме. Кончить прямо в неё. Руки до сих пор плотно прижимают ослабевшее, размякшее тело, не позволяя ей окончательно осесть вниз или отстраниться. Обычно в такие минуты на меня находит что-то типа нежности и хочется расслабленно перебирать её волосы, но сейчас мне муторно. От ненависти к ней, что клубится внутри едким паром прямо рядом с любовью. Тугая воронка захватывает целиком, раскручивает и нещадно перемалывает, не оставляя ничего целого от прежнего самоуверенного циника. Я сам оказался глуп и настолько слаб, что не могу признаться в своей любви не только ей, а даже себе самому, до последнего надеясь, что пройдёт, забудется, образуется. — Запомни кое-что, принцесса, — я обхватил ее затылок, притягивая ближе, — мне похер сколько мы будем вместе, но пока ты со мной — не будет никого другого. Особенно Винтера. Я не мягкотелый дурачок, не позволю вешать лапшу на уши. Предупреждаю последний раз по-хорошему. Ещё раз увижу такую хрень — так легко не отделаешься. — Я тебя услышала, — отвечает она таким тоном, каким обычно посылают на хуй.

***

В следующие дни мы слишком заняты, чтобы ссориться — нас перебросили в сторону Смоленска. Засунули в какую-то захолустную деревню. Я сразу углядел более-менее приличную избу и договорился с бабкой, что там обитала. А иначе же принцесса опять будет смотреть на меня, как на кусок дерьма — как можно выгнать пожилую женщину на мороз? Пришлось пожертвовать парой банок тушёнки — и бабка убралась к соседке. Деревня — это не городская квартира, пришлось и дрова колоть и воду из колодца таскать. Ну а что, я ж не отказываюсь, когда дело касается чисто мужских обязанностей. А то ишь чего удумала — мыть посуду, да чистить картошку. И вот где-то на четвёртый день до меня дошло — мы с ней перестали сраться. Совсем. И разговаривать мы тоже почти перестали. Мне бы порадоваться, что принцесса наконец-то утихомирилась и прикусила свой острый язычок, а ни хуя. Что-то тут не так. В смысле, это ей совсем не свойственно. К тому же я знаю, она до сих пор бесится, что по-моему всё вышло. Неужто смирилась? Было бы славно, да что-то не верится. Рано как бы. Учитывая, что ещё неделю назад я застукал их с Винтером. Может реально испугалась? В смысле я переборщил тогда? Опять же — с чего бы? Эта сучка отделалась жёстким трахом, но ей же такое нравится. Вслушиваюсь в звуки её шагов, жду, пока пройдёт в дом, потом — пока пошуршит чем-то у шкафа и наконец-то займёт место по другую сторону кровати. Молча и не включая света. Умеет и так, оказывается. Вытягивается на спине, судя по тому, как прогибается подушка, и не пытается отнять у меня одеяло. Просто лежит и смотрит в стену или, может быть, уже спит. Молчит и молчит. Молчит и молчит… А у меня бок уже затекает вот так в одном положении. У меня и нога уже охуела, и даже плечо. Я уже весь охуел, и вырубиться точно не получится. Закрываю глаза как мне кажется всего на пару минут, а когда вновь открываю, понимаю что её рядом нет. Покурить вышла? Или срочно в штаб вызвали? Знаю я, что наш лейтенант в этом вопросе напрочь отбитый — если надо вытащит из постели. Она может быть где угодно, но память услужливо подсказывает картинку, что не могу забыть уже несколько дней — она смотрит на Винтера как влюбленная идиотка, тянется к нему, когда он наклоняется чтобы поцеловать. Встаю и натягиваю штаны, матеря их обоих на все лады. Хера с два у неё получится провернуть со мной этот фокус. Я своё обратно не отдаю. Ноги сами собой принесли к его дому. Ну, блядь, так и есть — сидят на постельке и увлеченно сосутся. — Ну привет, голубки, — язвительно усмехаюсь я, наблюдая как они испуганно отпрянули друг от друга.— Ладно принцесса у нас с придурью, но ты же вроде как умник, — медленно прохожу ближе и усаживаюсь на кровать прямо между ними. — Как ещё тебе объяснить, что она больше не с тобой, м? Переломать руки-ноги? — Успокойся, Шнайдер, — вскидывается Рени. — Он не при чём, разбирайся со мной. — Ну надо же, какая самоотверженность, — картинно восторгаюсь я. — И тебе не противно, Винтер, прятаться за юбкой девчонки? — Я и сам могу разобраться, — бормочет он. — Не смейте устраивать очередную драку! — вскакивает Рени, готовая если что броситься разнимать нас. Она такая, что и сама может подраться. Я хорошо помню малыша «Карла». Нельзя сказать, что она совсем неправа. Не знаю как хлюпику, а мне точно светит трибунал. Да и её потом окончательно загрызет лейтенант. Внезапно в голову приходит напрочь ебанутая мысль. Наказать их обоих и заодно отбить охоту и дальше зажиматься по углам. — Ну хорошо, не хочешь драки — разберёмся по-другому, — вкрадчиво предлагаю я. — Так сказать полюбовно. Принцесса недоверчиво смотрит на меня, явно не понимая чего я хочу. — Раз уж ты осмелилась бегать от меня налево — делай это открыто, — продолжаю я, наслаждаясь смятением в её глазах. — Я давно хотел разобраться чем он тебя так зацепил. Так что давай раздевайся, герой-любовник. — Ты с ума сошёл? — растерянно спрашивает Винтер. — Ну а что ты предлагаешь? — хмыкнул я. — Я не собираюсь из-за тебя отправиться в штрафбат со всяким сбродом. Да и принцессе придется несладко, если я опять наставлю тебе фингалов. Так что думай, да побыстрее. Винтер таращится на меня своими глазищами, видимо обдумывая услышанное, затем медленно начинает расстегивать китель. Так и знал, что у него кишка тонка тягаться со мной. — А ты чего медлишь? — поднимаюсь и обхватываю Рени со спины. Чтобы не вздумала никуда дёрнуться. — Хорст, я… — Ни слова больше, — прошептал я, мягко поглаживая её грудь через блузку. — А хотя нет, можем поговорить, ты это любишь. Как считаешь, он лучше меня? — Не надо… — слабо возражает она, пытаясь отодвинуть мои ладони. Нет, малышка так не пойдёт. Перехватываю её пальцы, плотно прижимая к животу и начинаю расстёгивать пуговицы на её блузке. Медленно. Я ж не дровосек какой-то, чтоб одежду рвать. — Какая-то ты скованная, принцесса, — выдыхаю, потираясь о её напряженный затылок щекой. — Прежде вон какая раскрепощённая была. — Шнайдер, прекрати, — это у кого там голос прорезался? — Пусть она сама выберет с кем ей быть. Вот оно значит как? Ты, гадёныш её сначала кинул, а теперь пытаешься перейти мне дорогу. Может потом снова её бросишь, хуй его знает что у вас умников в башке творится. Только я тебе этого не позволю. Может я и не умею красиво говорить, да и объяснить ещё раз на кулаках сейчас не получится, но уж в койке я в состоянии тебя уделать, раз уж мы тут соревнуемся. — А ты что думаешь, принцесса? —небрежно стягиваю блузку с её плеч, отбрасывая ее в сторону. — Будешь выбирать? — расстёгиваю застежку лифчика, очерчиваю пальцами её грудь и сжимаю соски. Принцесса явно в шоке от всего происходящего, даже не сопротивляется и не шипит привычные гадости. — Или тебе одного из нас мало? — провожу пальцем по её губам, надеясь что она мне его не откусит. — Да пошёл ты, — раздражённо выворачивается она. — Я тебе, если что, в любви и верности не клялась. — Не клялась, — согласно киваю я, — хотя эти твои клятвы чушь собачья. Намёк слишком явный — оба сверлят меня испепеляющими взглядами. — Ты меня знаешь, я парень простой, — ухмыляюсь я, — без этой вашей романтичной хуйни. Хочешь сходить налево — вперёд. Только под моим контролем. Ну что ты там копаешься? — на Винтере всё ещё слишком много одежды. Да и на ней тоже. Нетерпеливо дёргаю молнию, позволяя юбке соскользнуть вниз. Трусики, так и быть, пусть он снимает. А чулки я оставлю — они придают ей блядски-порочный вид, что вполне соответствует ситуации. — Помоги ему, — подталкиваю Рени к кровати, — только одно условие — ты его можешь трогать, он тебя нет. Только когда я разрешу и так, как я разрешу. Я сажусь так, чтобы видеть обоих. Рени забирается на кровать, тонкие пальчики чувственно расстегивают пуговицы рубашки Винтера. Что ты творишь, идиот? — проносится в башке, но я продолжаю пялиться, как она расстёгивает ремень на его штанах, как он напряжённо застыл не отрывая взгляда от её груди. В этом есть извращенное удовольствие — наблюдать за ними, держа всё под контролем. Наконец Винтер остается в чём мать родила и Рени нерешительно оборачивается ко мне. Ну что я могу сказать — ясен хрен им стыдно, но это не помешало хлюпику обзавестись стояком. Да и она, если я решу проверить, наверняка окажется мокрой. -. Посмотри на него… Такой большой и твёрдый, прямо как у меня? Или лучше? — поинтересовался я, прекрасно зная, как на неё действует горячее дыхание у шеи. — Так и жаждет, чтобы его приласкали. Хочешь её? — Ддаа… — хрипло выдыхает Винтер. Правильно, сейчас не до скромности. Правда я пока ещё не уверен насколько далеко хочу зайти. — Ммм, смотри, как он честен сейчас… Так мило, не правда ли? Ты тоже его хочешь? — Да, — со злостью выпалила Рени. — Доволен? Я злорадно усмехнулся, прижавшись сзади всем телом. — Он прямо глаз с тебя не сводит, — обхватываю её сиськи, чтобы окончательно раздразнить ботана, пощипываю затвердевшие соски. Как бы этого неженку удар не хватил от перевозбуждения. Ладно, так и быть, пусть дрочит. — Положи руку на свой член и покажи ей, как ты это делаешь наедине… Винтер обхватывает рукой свою многострадальную плоть, постанывая от облегчения. А я чувствую что меня всё больше и больше заводит всё это и такой вот униженный и податливый ботан тоже. Не в том смысле конечно, чтоб переключиться на него, нет. — Мне кажется, что такими темпами он скоро кончит. В ответ на это заявление Винтер сдавленно простонал, задвигав рукой чуть быстрее. Не могу отказать себе в удовольствии поиздеваться над ним, раз уж он такой послушный щенок. — Вспомни, какого это — чувствовать эти сладкие губки вокруг твоего члена, — для демонстрации своих слов провожу пальцами по её приоткрытым губам, слегка проталкивая один из них внутрь. — Чёрт! — он стал толкаться в свой кулак, не отрывая глаз от того, как палец проникал глубже, наглядно трахая её рот. — Помнишь тот жар, что окутывал тебя, когда ты проникал глубже? Когда она насаживается на тебя… — Твою мать, просто заткнись! — не выдерживает Рени. Ни хера, принцесса, ты здесь уже больше ничего не решаешь. Перемещаю ладонь на её шею, несильно сдавливая и ласково приказываю. — Откинься назад, облокотись на меня, вот так. Раздвинь ножки, чтобы ему было лучше тебя видно. Чуть шире. Она подчиняется не сразу и мне снова приходит в голову, что наверное это слишком. Чтобы немного расслабить её, провожу рукой вдоль живота, веду по горячей коже вниз, сдвигаю в сторону тонкую ткань белья и довольно ухмыляюсь, потому что она по инерции вскидывает бёдра вверх, пытаясь быстрее ощутить прикосновение на самых чувствительных местах. Так значит тебе всё-таки нравится? — Могу поспорить, что ты уже хочешь войти в неё, да? — Чёрт бы тебя побрал, ублюдок! — зашипел Винтер. Ух, грозный какой. Ладно, посмотрим какой ты в деле. Наклоняюсь к Рени, целую её губы покусывая то верхнюю, то нижнюю, перехватываю её ладонь и кладу поверх своего члена, вынуждая ласкать. — Ладно, можешь трогать её, если конечно умеешь. Вот хоть убей считаю, что он в этом деле деревянный — сунул-вынул-кончил. Винтер нерешительно проводит ладонями по её бёдрам, наклоняется, покрывая аккуратными поцелуями живот, и наконец-то кое-как стягивает с неё чёртовы трусы. Опускаю руку вниз, задевая его пальцы и раздвигаю влажные складки. — И учти, малыш, мы тут не в доктора играем. Сделай всё как нормальный мужик, чтоб она кончила. Ты смотри-ка, кое-что он всё-таки умеет. Она обхватывает ладонью предплечье неторопливо трахающей её руки, и замирает, когда я начинаю трогать её грудь, лениво, чуть касаясь сосков. Движения моих пальцев и его внутри неё становятся почти синхронными, и я ловлю самый настоящий кайф от происходящего, как пьяный, одержимый, сумасшедший глядя на извивающееся от удовольствия тело, вслушиваясь в каждый её стон, с ощущением собственной безграничной власти наблюдая за тем, как пальцами свободной ладони она беспомощно комкает простынь. — Кого из нас хочешь первым? — небрежно спрашиваю, зная что всё равно выйдет всё по-моему. Что ни у одного из них сейчас духу не хватит остановить меня. — Тебе с ним хорошо? — ревность, которая приятно будоражила теперь лишь раздражала. Хватаю её за подбородок, разворачивая лицом к себе. — Отвечай. Винтер сбрасывает мою руку и подается к ней. Бережно обхватив ладонями лицо, целует нежно, ласково. Так, как я никогда не делаю. Наверное этого ей и не хватает. Я почувствовал как меня переполняет жгучая злость вперемешку с возбуждением. Я хотел одновременно заставить их прекратить и продолжать. — Его хочу, — вызывающе улыбается эта стерва и я почти жалею, что устроил этот пиздец. — Перевернись, — тяну её, чтобы осуществить свой замысел. Уверенно командую, хотя для меня такая херня тоже впервые. Не любитель я делиться своими бабами. Но тут можно сказать особый случай. — Прогнись немного — приказываю, когда её покрасневшие губы растягиваются вокруг моего члена. Винтер тем временем, уже наплевав на мои приказы, разводит её бедра. и входит в неё плавным толчком. Чертыхаясь, непроизвольно ускоряю движения, проникая глубже. — Не сдерживайся, принцесса, он так старается, — поглаживаю её по макушке, время от времени надавливая на затылок. Рени сдавленно стонет и я ухмыляюсь, столкнувшись взглядом с одуревшим от похоти Винтером. Вот вам и сопливый романтик. Сгребаю её волосы в кулак и оттягиваю, чтобы заглянуть в глаза. — Ты моя, даже если он тебя ещё раз поимеет, поняла? — я снова насадил её на свой член, вбиваясь глубоко и жёстко. Зажатым в её горле членом чувствую, как она дёргается от размашистых толчков Винтера. Дурея от ощущений, вцепляюсь в её волосы загоняя член в горло ещё глубже, двигаясь уже не жалея. Рени задыхается, давится, даже пытается вывернуться, но кто ж ей это даст? Замираю, глядя как в её глазах наслаждение и боль мешаются с унижением. Так, стоп, я не собираюсь кончить через пару минут как зелёный мальчишка. И этому хлюпику не дам. И для тебя, принцесса, придумал кое-что ещё. — Уложи её на себя сверху. Мне еще не довелось пробовать её попку. Хочу наверстать упущенное прямо сейчас. — Нет… это уже слишком, — пробормотала Рени, пытаясь вывернуться. Так я вообще не пробовал, но могу предположить что приятного мало. Но а как её ещё проучить? — Разве не этого ты хотела, принцесса? Трахаться с нами обоими. Я исполню любой твой каприз… Впихиваю пальцы ей в рот. — Оближи. Злость и возбуждение опасное сочетание, учитывая что я не хочу ей делать больно по-настоящему. Мои пальцы скользят по её бедру, касаются влажного клитора. Она сейчас возбуждена и расслаблена после оргазма, значит должно получиться. Рени напряженно замирает, когда я осторожно касаюсь туго сжатых мышц. Неторопливо протискиваю внутрь один палец, чувствуя как она постепенно расслабляется впуская все глубже. При мысли, что я первый касаюсь её там, я чувствую как член становится ещё твёрже, хотя казалось бы куда больше? Не хватает воздуха — тяжело дышу в ритме с движениями руки. Винтер мягко притягивает е к себе, облегчая тем самым мне задачу, что-то тихо шепчет ей, наверняка ж еще и целует, но мне сейчас плевать на это. Вдох — пальцы толкаются внутрь, чуть раздвигаются; выдох — выходят почти до конца. Ещё медленнее. Вдох — развести пальцы сильнее, выдох — вытащить их полностью, не сдвигая. И когда два пальца уже достаточно растянули её, приподнимаю её бёдра, раздвигая ноги ещё шире, и нетерпеливо опускаю на всё ещё твёрдый член Винтера. Все еще удерживая её, позволяю сделать пару движений, а затем снова проталкиваю пальцы в её задницу. Напрягает, что сейчас мы с ботаном невольно касаемся друг друга, но по-другому никак. С губ Рени срывается глухой стон, когда я заменяю пальцы своим членом. — Прекрати, ей же больно, — дёргается Винтер. — Рени? — всё же останавливаюсь я. Мало ли, может реально покалечу её в порыве страсти. — Тебе больно? — Попробуй засунуть себе что-нибудь в задницу, грёбаный извращенец, если так интересно, — огрызается она и я довольно усмехаюсь. Было бы реально больно — уже попросила бы меня прекратить по-нормальному. — Ты примешь нас обоих, — потеряв терпение, рычу я одним рывком входя в неё до конца и замираю, давая ей время привыкнуть чтобы двигаться дальше. — Мммм, давно надо было трахнуть тебя так, — дергаю её за волосы, когда Рени наклоняется, чтобы поцеловать его. Но Винтер настойчиво тянет её обратно, одновременно целуя взасос и глубже толкаясь в нее. Прикусываю шею, вырывая у Рени хриплый стон, который тут же тонет в чужих губах. Дыхалка сбивается словно я пробежал много миль без остановки, когда я осознаю что они оба сейчас подо мной, эта безграничная власть пиздец как заводит. Винтер гладит её по спине, ласково касается рёбер, слегка массирует напряженную поясницу и постепенно Рени расслабляется. В ней невыносимо тесно, делаю движение на пробу, чувствуя как мой член трётся о чужой через тонкую перегородку. Такой извращенной, сумасшедшей близости я ещё не испытывал. Горячо, туго, остро. Двигаемся мы вразнобой, он — короткими аккуратными толчками, я же медленнее и размашистее, подчиняя их обоих своему ритму. Трахаю всё жёстче, благо мышцы чуть растянулись и поддаются. Чувствую как Рени мерно дёргается от его толчков, подхватываю её за горло, вынуждая выпрямится, притягивая к себе и бешено работаю бёдрами. Она вздрагивает, едва удерживаемая руками Винтера, мои пальцы сжимаются, слегка придушивая и его язык тут же начинает вылизывать покрасневшие следы. Он глухо стонет, начинает двигаться более жёсткими, рваными толчками, готовый вот-вот кончить и я бессознательно хватаю Рени ещё крепче, сверля его глазами и чуть ухмыляясь. Но чувствую долго мне тоже не продержаться. Дурное бесстыдное удовольствие лишило рассудка, оставив только сдавленные стоны и жаркие шлепки кожей о кожу. Рени вскрикивает, конвульсивно сжимаясь и обмякает, продолжая двигаться уже не по собственной воле а из-за вбивающихся в неё членов. Винтер не выдерживает следующим, крепко зажмуривается, стонет и мгновением позже кончаю я, изо всех сил вдавливаясь в полубессознательное тело Рени. Острое удовольствие раскидывает нас потных, тяжело дышащих, перепачканных в сперме по смятой постели. — Что, уже не тянет бежать за своим романтиком? — спрашиваю я Рени, приникая ртом к нежной коже за ухом и покусывая мочку. Просыпаюсь, с облегчением понимая что это был идиотский сон. Видимо от недотраха снится всякая…гхм, дрянь. Впрочем забористая дрянь, судя по внушительному стояку. Рени спит рядом, и я тут же вспоминаю, что только что вытворял с ней во сне. Обнимаю её, притискивая ближе и слышу недовольное ворчание. — А ничего, что я сплю? — Не притворяйся, принцесса, — я скользнул губами по тёплой коже, и повернул её наваливаясь сверху. — Ты же в курсе, что от этого бывают дети? — спрашивает она с какой-то отчаянно-беспомощной злостью. — Я виноват, что эти дурацкие резинки опять закончились? — по мнению каких-то идиотов здоровым мужикам должно хватить несколько штук на месяц. — И поэтому не можешь даже вовремя вытащить член? — шипит Рени. Действительно что-то я совсем расслабился последний раз, но это она виновата, довела меня можно сказать до предела. — Обещаю быть осторожнее, — я нетерпеливо опустил руку, пытаясь развести её коленки. — На хер иди со своими обещаниями, — она резко вывернулась. — В смысле? С чего она так бесится? Ну случилась у меня осечка пару раз и ничего же — пронесло. — В коромысле, — она села и устало потёрла виски. — У меня уже неделю задержка. Я попытался собрать мозги в кучу, стараясь сообразить что она имеет в виду. Это что… в смысле… — Ты беременна? — единственно верная догадка бьёт словно обухом по башке. — Ребёнком? — Господиии, почему ты такой идиот? Я вздохнул, чувствуя как обламывается мой утренний секс. Так, ладно, с этим обождём. Сейчас надо постараться успокоить эту истеричку. Беременность конечно вроде не к месту, но в конце концов не такая уж катастрофа. — Ну ты это…не истери, ладно? — я сгрёб её в охапку, подтягивая ближе. — Что-нибудь придумаем. — Я уже придумала, — бесцветным голосом отвечает Рени. — На днях поеду в госпиталь и решу эту проблему. — Решишь…это значит, — я слышал что врачи могут избавить от ненужной беременности, но к счастью до этого не доводилось реально сталкиваться с таким. — Естественно, — она резко повернулась, полоснув меня злым взглядом, — другие варианты даже не рассматриваются. — Эй подожди, мы ещё не договорили, — я конечно тоже не мечтал прямо сейчас становится отцом, но меня покоробило, что она не дала мне даже слова сказать. — Мне нужно идти в штаб, — она вскочила и как ни в чём ни бывало принялась одеваться. Чем больше я думал, тем меньше мне всё это нравилось. Бесило, что эта зараза опять гнёт всё по-своему. Вот что с ней не так? Все же бабы мечтают о детишках, да и фюрер наш за это. Понятное дело что она боится, ведь мы сейчас на фронте, но ведь её не оставят служить с пузом. Вернётся домой, будет нянчить мелкого — чем спрашивается плохо? До этого я как-то не задумывался каким мог бы быть мой ребёнок. Однозначно должен быть пацан. Хотя и девчонка тоже неплохо. Её можно наряжать и баловать. Вот только Рени явно не та, кто будет послушно рожать детей и сидеть дома. Угораздило же меня так встрять. Но что есть, то есть. И я не позволю, чтобы моего ребёнка выбросили кровавым ошмётком на помойку. Вот только как убедить в этом Рени? Можно конечно надавить на неё, в конце концов мужик я или нет? Но что-то мне подсказывает, что она в таком случае точно сделает мне назло. Нет, нужно найти правильные аргументы. Я бросил на неё осторожный взгляд, не зная с чего начать разговор. — Ты точно решила? — Да, — кивнула она. — Я к тому…что наверное это опасно, ну в смысле, я не знаю этих ваших дел, но… — Не более опасно, чем рожать под бомбёжками, — отмахнулась она, но я видел, что её терзает что-то. Возможно понимает, что я прав. — Если дело только в этом, то не проблема. Тебя же комиссуют, уедешь в Берлин. — Дело не только в этом, — тяжело вздохнула она. — Я вообще не собиралась становится матерью ближайшие…ну пока не закончится война. — Слушай, я понимаю тебе страшно и всё такое, — уцепился я за возможность отговорить её, — но я же не отказываюсь, в смысле буду с тобой. И моя мать будет рада помочь тебе с мелким. — Шнайдер, да приди в себя! — зло выкрикнула она. — Даже если бы не было войны, ну какие из нас родители? Я слишком эгоистична и не собираюсь всю жизнь рожать детей и варить борщи, а ты… Знаю я таких папаш на приколе. Стоит, смотрит как детёныш жуёт землю и ржёт «Каждая соринка — это витаминка». — Ну, это ты зря, — усмехнулся я. — Я не знаю конечно что за папаша из меня получится, но как старший брат я справлялся довольно неплохо. — У тебя есть брат? — недоверчиво спросила она. — Ну да, — кивнул я, — так что проследить чтоб мелкий спиногрыз не нажрался песка и не подавился соплями я могу. Рени смотрит на меня нечитаемым взглядом и через привычную злость и холодное отчаяние мелькает что-то ещё. Может она всё ещё и злится на меня и продолжает твердить, что мы вместе временно, но я чувствую что это не совсем так. И значит можно попробовать её переубедить. — Всё равно нет, — качает она головой. — Ты сам понимаешь что нас связывает и это совсем не то, что требуется для того чтобы стать семьёй. Она уходит, а я ещё долго сижу, пытаясь переварить её слова. В чём-то она права. Я не собирался связывать себя обязательствами ещё долго. А тем более сейчас, когда меня могут подстрелить в любой момент, не стоит загадывать планы, я же не идиот. Да и Рени, если честно, явно не тянула на роль жены. Слишком вредная, вспыльчивая, с характером законченной стервы, нет уж, спасибо. Я представлял свою жену по-другому. Но сейчас вот сижу и думаю — почему нет? Мы вроде как неплохо ладим. Эти её закидоны о равноправии конечно смешны, но постепенно я бы справился и с этим. В смысле где-то, так и быть уступлю ей, а где-то надо показать что я мужик и моё слово закон. В постели у нас всё более чем классно, ну а то что не любит… Чёрт с ней с этой любовью, мне хватит и этого. К тому же я не верю, что она совсем уж ничего ко мне не чувствует. Если бабу от мужика воротит это сразу видно. Ты спятил. Окончательно свихнулся в своей зависимости. Я закурил и подумал, что завтра снова попробую её переубедить. Если так подумать, несмотря на все закидоны по мелочам где я ей уступаю или проигрываю, в основном-то всё по-моему выходит.

***

Два ёбаных дня хожу как неприкаянный. Каждый раз когда из штаба отправляется машина, дёргаюсь как какой-то псих. Рени так ничего мне не ответила, а снова поднимать эту тему почему-то страшно. Страшно услышать от неё, что она не хочет этого ребенка именно от меня. Страшно от того, что понимаю — сейчас я ничего не могу сделать, не могу её продавить или привычно скрутить чтобы добиться своего. Возвращаюсь домой и внутри словно всё обрывается — её всё ещё нет. Да, я помню что лейтенант вечно гнобит её лишней работой. Всё не может успокоиться, что она так посмела поступить с его ненаглядным братцем. Но… а если её нет и в штабе? Если она каким-то образом смогла улизнуть в чёртов госпиталь? В штабе всё ещё горит свет. Я решил заглянуть на свой страх и риск. В конце концов это не противозаконно. Приоткрыв дверь, я услышал знакомый голос. — Мы же договаривались… — К чёрту договор! — резко перебил её Винтер. — Он собрался переводиться, и в этом виновата только ты! — Я постараюсь его отговорить, — тихо ответила Рени. — Ты достаточно постаралась чтобы испортить ему жизнь, — процедил лейтенант, — и заодно мне тоже. Я больше не стану терпеть тебя здесь ни единого дня. — И что ты предлагаешь? — Ты сейчас же напишешь прошение о переводе в танковую дивизию, — жёстко припечатал Винтер. — Гауптман Ягер будет счастлив, что его прошение наконец-то будет удовлетворено. Я знал конечно, что лейтенант зол на неё, но не думал что он опустится до явных угроз. Мстительный какой, гад. Додумался же засунуть девчонку в танковую дивизию. — Я не буду это писать, — в голосе Рени отчётливо слышится страх, и у меня в башке сразу начинается пиздец. — И ты меня не заставишь, в конце концов такие вещи решает наш гауптман. — Пиши, я сказал! — Отпусти! Мне больно! Не думая о последствиях, я резко толкнул дверь. Вот же блядство! Какого хрена он полез её хватать? Лейтенант от неожиданности выпустил Рени и она испуганно отшатнулась в сторону. — Тебе чего? — зло спросил он. Я понимал, что если сейчас брошусь бить ему морду это будет конец, и не только для меня. Но с другой стороны я не мастер дипломатии. — Простите, герр лейтенант, — медленно начал я, — поздно уже, я волновался за Эрин. — Ну, убедился что с ней всё в порядке? — холодно усмехнулся Винтер. — Теперь можешь идти. А ты останься, — коротко приказал он Рени, — мы ещё не закончили. Да чёрта с два я оставлю её с ним! Ещё бы побыстрее соображать, что делать. Точнее не будь он моим лейтенантом, я бы быстро сообразил что да как надо делать. Если я сейчас уйду, он дожмёт её и даже Файгль потом ничего не сможет сделать. — Я тут кое-что услышал… — Твоё какое дело? — рявкнул Винтер. — Пошёл вон! — Вообще-то это моё дело куда вы собираетесь перевести мою невесту, — я усмехнулся, наслаждаясь выражением их лиц. Почти одинаково охреневшими. — Мы собирались попросить гауптмана зарегистрировать брак в следующем месяце, но раз такое дело придётся ускориться, — вкрадчиво продолжал я. — Пожалуй рискну его побеспокоить прямо сейчас, пока вы не отправили никуда Эрин. А то так и брачной ночи лишиться можно. Винтер явно колебался. По его роже видно было что очень уж ему охота решить это дело, не привлекая гауптмана, но и спускать на тормозах такую наглость он тоже не хотел. — Убирайтесь отсюда оба, — пробормотал он, сдаваясь. Рени торопливо набросила шинель и вышла за мной. — Спасибо, — нехотя выдавила она. Ну надо же, я дождался благодарности. Вот только на хрен она мне сдалась, когда она столько времени молчала о такой проблеме. — Мне вот интересно, принцесса, что с тобой не так? Тебе рот нужен для того, чтобы только губы красить, или что? Там, где не надо смелая такая, не заткнёшь, зато где надо реально что-то сказать ты молчишь как партизанка. — Я думала смогу сама разобраться с этим, — вздохнула Рени. — Ну и как? Получается? — язвительно поинтересовался я.— Он попытается провернуть такое еще раз, — я остановился, чтобы закурить, — крепко же ты его разозлила. — Его в общем-то можно понять. — Ну теперь ты под моей защитой и он не сможет так просто выпнуть тебя отсюда, — вообще-то при желании конечно сможет. Но по крайней мере вот так выкручивать руки не осмелится. — Я что-нибудь придумаю, не волнуйся, — слышу, как шуршит пачкой в кармане. Мнёт её. Тоже нервничает? — Ты о чём? — повернулся я. — Ну в смысле, мы же не будем реально расписываться, — пояснила она. — Да…об этом, — я отбросил курок, — думаю нам и правда стоит расписаться. Ты же…это… — Хорст, — она мягко сжала мою ладонь, — я не беременна. Оказалось ложная тревога… Стою как дурак, глядя как она уходит в дом. Порой мне кажется, что я ненавижу её как никого и никогда прежде. За то, что она играючи разбивает мои дурацкие мечты остаться с ней насовсем; за то, что чувствую себя последней тряпкой, когда в очередной раз наступаю на горло собственной гордости и снова иду к ней; за то, что понимаю что она никогда не посмотрит на меня как на Винтера и всё равно пиздец как этого хочу. Я ненавижу её, хотя люблю наверное больше. Потому что после злости перед собственной слабостью, после смирения со своими чувствами приходит момент принятия. Принятия того, что я сделаю всё, чтобы быть с ней вместе. Рени ложится на кровать и я осторожно пристраиваюсь рядом. — Я считаю нам всё же стоит расписаться, иначе он снова постарается устроить тебе какую-нибудь подлянку. — Это не поможет, — покачала головой Рени, — ты же сам всё слышал. — Всё выйдет, если ты перестанешь упираться и мешать мне помочь тебе вылезти из этой ямы. Вот тебе рука. Просто ухватись за неё. — Это максимально ебанутые аргументы, учитывая, что в эту «яму» я угодила не без твоей помощи, — сердито выворачивается она. Ну тут я бы поспорил. Если посмотреть чуть дальше, она тоже постаралась. Не прикидывалась бы изначально Карлом и не морочила командирам головы, её бы никто не оставил в армии. Отправили бы домой. Какой-никакой отец всяко лучше, чем болтаться здесь. И хлюпик этот тоже хорош — у него был год, чтобы взять всё в свои руки. Расписались бы, ребёнка заделали — и отправил бы её домой. Так нет же. Любовь же у них великая, мать её растак. — Ты сама знаешь, что мне будет сложно защищать тебя дальше, если мы не вместе. Ну, хочешь, будем называть это партнёрством, если тебе от этого легче. Пальцы ведут вверх по её спине, вскользь касаются позвонков, поднимаются по тонкой шее и зарываются в волосы, вынуждая её поднять голову и смотреть глаза в глаза. Знаю, что девчонкам нужны красивые слова о любви до гроба и прочие сопли, но почему-то не могу сказать ей. Может потому, что на этот раз это правда. И потом, что толку от них? Мало она наслушалась от Винтера? Я предпочитаю не слова, а действия. — Разве тебе может быть что-то не под силу? — слабо улыбается она. — Как оказалось — многое, — моя рука опускается на кровать, оказываясь вплотную с её. Поглаживаю костяшками тыльную сторону ладони, и переплетаю наши пальцы. Как оказалось одного желания добиться мало. Можно сколько угодно хотеть быть вместе, но так и не добиться любви. — Иногда я представляю, что мы с тобой встретились в обычном кафе. Или в кино. Что я иду с работы домой, а ты приготовила ужин и ждёшь меня. И что меня обнимает мелкая девчушка с твоими глазами и улыбкой. Но всё это где-то там, в другой жизни, где нет войны. И где ты хоть немного меня любишь. — Ты думаешь, оно того стоит? — она спрашивает с вызовом, с припрятанной в глубине злостью, прорывающейся через дрожь в пальцах. — Не узнаешь, пока не попробуешь. Целую её умиротворённо, неторопливо, растягивая удовольствие. Ладонь зарывается в волосы, перебирая пряди, чуть оттягивая каждый раз, когда языки соприкасаются. Её пальцы подцепляют край моей рубашки и тянут вверх, тыльная сторона ладони проводит по оголённой коже. Я не спешу поддаваться на провокацию, только ладонь быстро сжимается в кулак у неё на затылке. Нет, принцесса, на этот раз не выйдет перевести разговор. Прикусываю её губу, ставя на место, но всё равно не добиваюсь своего — руку она не убирает. Только порывисто вздыхает и смотрит на меня с каким-то страхом. Столько времени убегать от своих чувств. Столько ночей прогонять прочь воспоминания о её прикосновениях. Столько дней повторять себе, что она временное развлечение, не более. Чтобы сейчас смотреть ей в глаза и найти силы признать: без неё никак. — Значит, ты хочешь попробовать? — ее шёпот острый, колючий. Он вонзает нож под рёбра, проворачивает и с насмешкой спрашивает, хочу ли я ещё. Он говорит открыто: сложно будет всегда. — Я хочу, чтобы ты перестала запугивать меня в надежде на то, что я откажусь. Гладит ладонью по лицу, улыбается вымученно и тянется к моим губам медленно так долго, будто пытается за раз преодолеть расстояние из всех ошибок, совершённых чтобы оттолкнуть друг друга. Её движения замедленные, плывущие, неуверенные, словно в хмельном дурмане. И она придвигается ко мне, прижимается близко, выгибается, трётся мартовской кошкой, бесстыдно выпрашивая новые прикосновения. Сдаваясь, рывком затягиваю её под себя, так и не дождавшись ответа. Тягучее, вязкое, горячее возбуждение растекается по телу, добирается до кончиков пальцев, покалывает требующие поцелуев губы и наполняет член так резко и быстро, что у меня перед глазами плывут чёрные точки. Мне нужно это прямо сейчас. Ощутить ещё раз эту близость. Потому что с ней каждый раз может стать последним.