Spiel vorbei, Prinzessin

Я часто думала, сколько люди прилагают усилий, чтобы построить отношения. Не обязательно даже «те самые». Любые. Ты стараешься стать лучше, быть снисходительной к чужим тараканам, помня о своих и постепенно, когда уже до фига всего вложено, когда появляется первое «что-то», становится вроде как своим — то проебать это уже реально жалко. А вот когда терять нечего, то, собственно, на всё похуй. Ну не очень-то и хотелось. И не надо. Вот и мне. Не надо. Так не надо, что думаю всё разломать и вернуться к начальной точке. Потому что даже уже ненависть не вывозишь. Может ну его на фиг эти планы Барбаросса, пусть сам меня бросит? Я уже многое пробовала — включать капризную стерву, гонять его как нерадивого сотрудника клининга, доставать подьёбками и нытьем. Иной раз думаю, что ну вот сейчас-то точно бросит. А он почему-то не бросает. Он спрашивает всякую ерунду и что мне притащить. Ну, купить что-нибудь или нет, когда пойдёт домой? Говорю, что не надо. Он покупает. Не всегда, примерно через раз. И обязательно забывает какую-нибудь нужную срань вроде спичек или соли. Ну а как, я же не говорю, что мне надо, а варианта «ничего» у нас вроде нет. У нас типа такая игра. Вот тебе фигня. На. Не хочешь фигню? Ну тогда в следующий раз говори нормально. Он же у нас за конкретику, и всё такое. А ещё за прилюдные обнимашки-целовашки. И от меня ещё требует такого же энтузиазма. А я не хочу. Я себя чувствую идиоткой, когда мне похабно шепчут на ушко прямо на пороге штаба: — Может по-быстрому уеднимся на складе? — Как-то не очень романтично, — отвечаю, тут же закатывая глаза на его следующее обещание: — Вечером буду романтичный. Ну так? Как-как… Знаю я эту романтику. Не успею я зайти, он начнет меня лапать прямо на пороге, не дав защёлкнуть замок. Можно же как нормальные. Сначала зайти, разуться, сказать «привет» и дать мне морально настроиться. Но он ругается на моё «слишком сложное» для глубокой ночи лицо и лезет целоваться. А я за него цепляюсь как-то автоматически уже. Просто потому что остопиздело всё — видеть каждый день высокомерно-презрительную рожу Вилли, слушать нерадостные сводки с фронта и главное — осознавать, что я застряла в этом дерьме скорее всего надолго. У меня уже типа какая-то установка «бери, не жалко» и Шнайдер быстро усвоил, если можно трогать и я не рычу на него — то всё нормально. Впрочем когда его останавливало, если это было не так? — Гляди чего я притащил, — Шнайдер вывалил на стол бумажный пакет. Яйца, домашняя колбаса, и, победа, наконец-то упаковка спичек. Добытчик, блин. — А это что? — я кивнула на тонкую стопочку каких-то журналов. Точнее я знаю что — немецкий вариант «Вога». Видела я такую макулатуру на просторах инета. Ржала конечно с этих статеек — как правильно встречать мужа с фронта, как одевать детишек на первое причастие, как сделать свою ферму наиболее эффективной. — Да вот попросил Вальтера прихватить тебе что-нибудь почитать, он сегодня в госпиталь ездил, — пояснил он. — Ну давай так, — усмехнулась я, — шить я не умею, детей слава богу нет, готовить биточки из картофеля и шпината я вряд буду, так что — мимо. — Сама же ноешь, что в этой глуши скукота. — То есть меня должны развеселить советы как вырастить идеальную петрушку и в каком платье встречать мужа с фронта? — фыркнула я. — У меня по-твоему полторы извилины? — А чё такого? — завис он. — Это же ваши бабские премудрости. — Возможно я тебя удивлю, но женщина создана не только для того чтобы обихаживать и ублажать вас! Я запальчиво подумала, что он охренел бы, если бы узнал какими проектами я ворочала ещё год назад, рассчитывая мощность очистных сооружений. — Ну чего ты опять ершишься, малышка? — примирительно усмехнулся он. — Можно подумать я херню какую-то сказал. — Херню конечно, — даже в это время есть женщины, смысл жизни которых составляет не только «кухня, дети, церковь». Пусть немного, но они же есть. — Если твоя мать поставила во главу угла носиться с великовозрастным сыночком и мужем, это не значит что так должны делать все. — Эй, полегче, — нахмурился Шнайдер. Ой ты ж боже мой, действительно чего это я — посмела тронуть любимую мамочку. — Моя мать любит свою семью и заботится о нас и чтоб я больше не слышал твоих насмешек. Можно подумать твоя вела себя по-другому? Я растерялась, не сумев подобрать слов для ответа. — Скажешь не так? Я вспомнила, как мама суетливо пыталась угодить отцу очередным борщом, драила квартиру из последних сил после работы. Ещё и меня пыталась настроить на эти рельсы, мол это же наша женская доля — заботиться о мужчинах и сохранять тепло домашнего очага. Ещё и прощать этим козлам их «маленькие слабости». Ну уж нет, увольте. Каким-то чудом я с малых лет усвоила, что нужно прежде всего любить себя и не позволять никому вытирать об себя ноги. Одно дело, когда нормальные адекватные отношения и есть взаимная любовь и уважение — тогда и приготовить вкусный ужин и нагладить рубашки не проблема. Но потакать мужскому эго просто потому, что так «положено» — с этим не ко мне. — Ну так что, принцесса, приготовишь нам по-быстрому яичницу? — Шнайдер теранулся о мою макушку, как большой кот. — У меня она вечно подгорает, а вот ты делаешь её просто божественно. Хмм, тупой не тупой, а усвоил что женщины любят ушами, вот и не гнушается банальной лестью. Ещё и думает я не выкупаю эти дешёвые манипуляции. Вздохнув, я потопала на кухню. Просто потому что и сама хочу есть, а этот рукожоп реально спалит яичницу. — А можешь ещё пожарить гренки? — Хочешь гренки — нарезай хлеб, — нет, я приучу тебя, что мужик должен уметь в быту всё, сам же потом спасибо скажешь.

***

Наверное мы когда-нибудь смогли бы прийти к той стадии, когда «ой, девчонки, он такой дебил, но мой дебил». Я в общем-то не чуралась таких товарищей раньше, морально отдыхая от непризнанных гениев вроде Даника. Иногда это было даже забавно — побыть эдакой капризной «заей», зная что тебя приревнуют к каждому фонарному столбу. Да и поржать под настроение с дурацких роликов в тик-токе или пересмотреть все части «Хищника» тоже неплохо. — Ты там говорил у тебя есть шоколадка в заначке? — в последнее время капец как тянет на сладкое. Вот разнесёт задницу как у Кардашьян, интересно что он тогда скажет? Известно что — это ж влажная фантазия «thru мужика». — Поищи в моем вещьмешке, — отозвался Шнайдер из ванной. Не любитель я шариться по чужим вещам, но раз уж сам разрешил — ок. Ибо чувствую себя голодным вампиром, если не сточу чего-то сладкого перед сном. Ну, где ты, моя прелес-с-сть? Так-так-так… А это у нас что? Ещё одна «конфетка»? Я машинально подняла выпавший пузырёк. Вот же ты мудила, Шнайдер! Обещал же, что мы закрыли вопрос стрёмной химии. И когда же ты собирался воспользоваться этим? Если у нас и так секс по расписанию чуть ли не утром, в обед и вечером? Значит решил придержать в качестве манипуляции, если вдруг я решу взбрыкнуть? Зря ты это, милый. Очень зря. Моё подсознание тут же возвращается к плану бросить его первой. А точнее послать наконец в те самые ебеня, как изначально и собиралась сделать. — Ну что, нашла? — спросил этот гад, выходя из ванной и распространяя запах местной понтовой пшикалки для мальчиков. — Угум, — мурлыкнула я, разворачивая обертку. — Погоди, испортишь аппетит, — безмятежно потянулся Шнайдер. — Ужин правда ещё в процессе. А вообще нет. Ни хрена. Зло должно быть наказано. — Ты отдохни, я сама управлюсь, — нежно улыбнулась я. Был бы он умный — не купился. Но это же Шнайдер — простой, как песни Бузовой. Только рад съехать от готовки и прочей фигни. — Вот видишь, малышка, те журналы пошли тебе на пользу, — ухмыльнулся он. — Похоже на то, — хочу добавить «любимый», но язык не поворачивается даже так, в виде стёба. К тому же даже такой кретин как Шнайдер догадался бы, что дело нечисто. — Попробую побыть сегодня образцовой немецкой женщиной. Шнайдер довольный развалился в кресле, а я отправилась на кухню. Что он там собрался готовить, отбивные? Мои пальцы сжали злосчастный пузырёк. В голову сразу пришла старая шутка про борщ и виагру. Как он потом бегал за мной, как извинялся. Заманчиво, но я пожалуй откажусь. Шнайдер и так озабоченный, а с этой дрянью точно затрахает меня до смерти в буквальном смысле. Ну-ка посмотрим что у нас тут есть? В кухонном шкафчике обнаружился острый перец. В сочетании с убойной дозой соли будет неплохо. Ну вот, отбивные готовы, теперь можно заняться и «десертом». — Что такое? — невинно поинтересовалась я, глядя как Шнайдер болезненно морщится, пытаясь незаметно выплюнуть кусок мяса. — Неужели невкусно? Я так старалась… — Вкусно конечно, — он налил из графина воды, — просто…ну…немного пересолено, что ли. — Да? Странно, мне нормально, — я отрезала кусочек и с явным наслаждением стала его жевать. — Мясо нежное, сочное… умм… Глядя на его озадаченную мордаху, я подавила злорадную усмешку. Терпи, родной, это только начало. — Может коньячку? — жизнерадостно предложила я и пока он не опомнился, метнулась к буфету. Упс… Самой жалко так бездарно переводить хороший коньяк, но мести без жертв не бывает, так ведь? — Вот же гадство… — покаянно сникла я. — Не знаю что сегодня со мной такое… — Ничего, — вздохнул Шнайдер, — кофе вон попьём с шоколадкой. — Ой, а я её съела, — захлопала я глазками, — не удержалась, пока жарила отбивнушки. — Ничего, у меня была ещё одна, — терпеливо улыбнулся он. Я лишь покачала головой. — Уже нет. Я нашла все твои нычки. В глазах Шнайдера уже красной строчкой бежало явное «да ты издеваешься, что ли»? Палиться ещё рано, он не вкусил всей мести, так что нужно быстренько притушить этот пожар. — Солнце, ну правда прости, — я присела ему на коленки и ласково шепнула на ушко, — к тому же на сладкое у меня приготовлен сюрприз для тебя… Ну вот, предсказуемо этот павлин купился, вон как глазки загорелись. Такой бабник, а до сих пор не знает, что женщинам верить не стоит. По крайней мере в том формате отношений, которые он предпочитает. — Сюрприз говоришь? — он шустро полез мне под юбку. — Погоди, — я взяла приготовленный платок и набросила на его лицо, собираясь завязать глаза. — Что это ты удумала, принцесса? — усмехнулся он. — Тебе понравится, обещаю, — нежно проворковала я, сжав его руку.— Ты что, не доверяешь мне? — Доверяю, — с готовностью отвечает Шнайдер, — просто ощущение странное. В этой дряни ни черта не видно. — Да неужели? Так было задумано, вообще-то. Он стоит, опираясь на кухонный буфет, и в какой-то момент — видимо, машинально, — тянется к повязке. — Идём в спальню, — перехватываю его руку. Шнайдер не сопротивляется, да и с чего бы? Видимо предвкушает реально сюрприз. И ведь я даже не обману его ожиданий. — Сядь. Он придирчиво ощупывает кровать, видимо, чтобы не промахнуться мимо, а мне забавно за этим наблюдать — ощущение его беспомощности странным образом будоражит кровь. Сначала надо его раздеть. Для маневренности так сказать. И когда он садится, я снимаю с него рубашку. Делаю это нарочисто медленно, пробегаясь пальцами по мышцам груди, плечам. — А когда можно снимать повязку? — ухмыльнулся он. — Когда я разрешу. А теперь самое сложное — как бы привязать его шаловливые ручонки к спинке кровати так, чтобы он до последнего ничего не заподозрил? — Что ты делаешь, принцесса? — напрягся он, почувствовав как вокруг его запястья затянулся узел. — Хочу немного поиграть с тобой, — отозвалась я, пытаясь проделать тоже самое с другой рукой. — Ты же это любишь. — Просто это как-то…ну слишком, — неуверенно пробормотал он. Да ладно тебе, можно подумать я вяжу тебя по рукам и ногам якорной цепью или металлическим тросом. Всего-то нейлоновые чулки. — Ты так говоришь… будто я что-то плохое хочу сделать, — обиженно говорю я. — Если тебя это так напрягает… — Предположим, меня это действительно напрягает, — нехотя признаётся он, — но если ты этого хочешь… — он не договаривает, ещё раз вздыхает. — Ты нервничаешь? — не могу сдержать смешок. — Шнайдер? Да ладно! Никогда не думала, что тебя будет пугать что-то, связанное с сексом. — Меня это не пугает! — отрицает он с излишней горячностью. — Просто попробуй полежи, привязанной к кровати… — Расслабься… — становлюсь на колени на кровати, прижимаюсь губами к его уху и делаю то, что делает он, когда уговаривает меня: нашёптываю свой план. — Хочу, чтобы ты почувствовал что-то новое. Не можешь пошевелиться… И есть только я. Касаюсь тебя. Целую тебя. И ты чувствуешь меня так, как никогда раньше. Говорю что-то ещё — какую-то несусветную ерунду, что-то совсем сумасшедшее, но, когда заканчиваю, Шнайдер дышит тяжело и прерывисто — и неуверенно кивает. Ну держись у меня. И нет — это действительно не совсем месть. Мне на самом деле очень хочется, чтобы он ощущал свою беспомощность так же, как я. Чтобы был в моей власти. Как я — в его. И его замашки на полное доминирование… оправдывают себя. Как говорится, с кем поведёшься… — Ну что ж, ты меня ослепила и обездвижила, принцесса. Чем… планируешь заняться? — Даже не знаю, — фыркаю, разглядывая результат своих стараний. — Наверное, для начала разденусь. И действительно делаю то, что говорю — стаскиваю с себя блузку, отбрасываю её в сторону, туда же отправляю юбку. Шнайдер определённо не может меня видеть, но едва заметно вздрагивает от шелеста ткани, чуть наклоняет голову, словно пытается услышать больше. Представляю, как ему хочется коснуться меня: ладони сжимаются в кулаки, он резко выдыхает. Раздевшись, наконец-то опускаюсь рядом с ним на постель. — Совсем забыла, — протягиваю я, поворачиваясь к зеркалу, — ты же не видел этот комплект. И не увидишь… Пока что. А жаль. Мне нравится это бельё. — Какое? — шумно выдыхает он, ворочаясь в бесполезной попытке хотя бы сдвинуть повязку. — Чёрный атлас и кружево, — охотно отвечаю я. — Знаешь, думаю, мне очень идёт. Тут корсет, — обвожу кончиками пальцев кружевные края. — Тебе же нравится, когда я ношу его, да? — Развяжи меня, и я покажу, как мне это нравится. — Потом, — отмахиваюсь я, — я пока так посмотрю, если ты позволишь, — смеюсь и сама свой смех не узнаю: что-то есть в интонациях незнакомое, чужое, но эта игра неожиданно захватывает. Опускаюсь на колени и тянусь к его брюкам. Накрываю ладонью его эрекцию и улыбаюсь. — Да, определённо, тебе это нравится. Медленно глажу его через ткань, поднимаю глаза, чтобы увидеть, как Шнайдер закусывает губу. И… убираю руку. — Рени, — с угрозой шипит Шнайдер. Ну да, конечно, давай, угрожай. Я готова. — Развяжи меня. — Нет, — расстёгиваю его брюки и стягиваю их вместе с трусами. — Меня и так всё устраивает. — Тогда хотя бы сними с меня эту клятую херню. Я хочу видеть тебя. Голос — соблазнительно-спокойный, контрастом к раздражённому шипению минутой ранее. И кого ты тут пытаешься обмануть? — Нет, — повторяю я. — Я не хочу, чтобы ты меня видел. Используй… воображение. — Ты же не будешь держать меня привязанным вечно, — вкрадчиво произносит Шнайдер, — и понимаешь, что тебе пиздец. — Ага, — легкомысленно отмахиваюсь, проводя ногтями по внутренней стороне его бедра. Он вздрагивает именно так, как я ожидала. — Чёрт, ты даже не представляешь себе, как это круто. — Привязать меня к кровати и нацепить на глаза повязку? — Нет. Видеть тебя… таким, — отстраняюсь, садясь на свои скрещённые ноги. — Ты весь в моей власти. Поднимаю руки к своей груди, сдвигаю вниз кружево на бюстье и касаюсь затвердевших сосков. — Это временно, малышка, — обманчиво мягко говорит Шнайдер, а я, зажав сосок между пальцами прерывисто выдыхаю. — Блядь, Рени, что ты делаешь? — Прямо сейчас? Трогаю свои сиськи, — он давится воздухом. — Что-то… не так? — Просто напоминаю, что мои руки к твоим услугам. Разве тебе не нужна помощь? — Не сейчас, — игриво отзываюсь я. Одна моя рука опускается, и я едва-едва касаюсь трусиков. — Чёрт… ты был прав насчет разнообразия в постели. Знаешь, как на меня это действует? У меня бельё насквозь мокрое. Честно говоря, сама не ожидала от своего тела такой реакции. Я всего лишь хотела немного наказать этого манипулятора и чуть притушить свою злость, но видимо что-то пошло не так. Член Шнайдера дёргается, и я удовлетворённо вздыхаю, сдвигая ткань в сторону. — Рени, — зовёт Шнайдер, когда я тихо стону в такт движениям пальцев, — это нечестно. — Знаю… У нас много чего нечестно… Интересно, он понял, что это был тот самый булыжник в его огород, из-за которого я всё затеяла? Ладонью в моей влаге обхватывая его член. Шнайдер сдавленно стонет, запрокидывая голову назад. Я вожу рукой медленно, сжимаю сильнее с каждым новым движением, размазываю большим пальцем по головке выделившуюся смазку. — Принцесса, ты… издеваешься, — с усилием выговаривает он. — Именно. — Пиздец, — цедит Шнайдер. Нет, родной, это ещё не пиздец. — Ты куда? — вскидывается он, когда я снова встаю. — Рени? Выхожу из комнаты и возвращаюсь спустя пару минут, вижу, как Шнайдер нетерпеливо пытается ёрзать на постели. Сажусь рядом, и весь план вылетает из головы. Видеть его таким — дико и притягательно. Будто никогда раньше не видела. Провожу кончиками пальцев по его щеке — слегка улыбается будто бы с облегчением, и я очерчиваю губы. Шнайдер неожиданно прикусывает мой палец, и я смеюсь — ну что за человек, даже в таком положении ухитряется показывать зубы. Наклоняюсь и целую его, провожу по пахнущим кофе губам языком. — Дай хотя бы потрогать тебя… — хрипло шепчет Шнайдер, и я отвечаю: — Не в этот раз. Прижимаюсь губами к пульсирующей вене на шее. Пульсирующей, пожалуй, слишком быстро: интересно, это от возбуждения или он просто всё ещё нервничает? Опускаю глаза. Скорее всё-таки первое. Хотя и за собственный пульс уже давно не отвечаю. Прежде, чем опуститься поцелуями ниже, тянусь к прикроватной тумбе и беру стакан с водой, за которым собственно и выходила. Сюда бы конечно идеально подошли кубики льда, но ничего, обойдемся подручными средствами. Вода ледяная, аж зубы сводит. Не зря я остужала её за окном. Он вздрагивает так, будто вместо холода я приложила к его коже раскалённый металл. — Принцесса! Ни угроза в его голосе, ни то, как он дёргается под прикосновением, не отвлекают и нисколько не трогают. Потому что дрожь на его коже отзывается внутри меня такой же дрожью и жаром — контрастом к замёрзшим губам. Делаю еще один глоток воды — от нового контакта он шипит сквозь зубы, когда я спускаюсь к животу. . — Собираешься заморозить меня? — ухмыляется он. Дыхание у него сбитое, тяжёлое — музыка для моих ушей. Усмехаюсь и качаю головой, хотя он — одёргиваю себя — конечно, не может этого видеть. Снова тянусь за стаканом и провожу влажную дорожку поцелуев ниже, к пупку — Шнайдер снова вздрагивает: наверное, это жутко щекотно. Ещё ниже — к боку, к выпирающей кости таза, и вот это совершенно точно запрещённый приём: он всегда реагирует, когда я просто касаюсь здесь, а сейчас… Не могу даже представить, у кого из нас сильнее рвёт крышу, когда я обхватываю губами головку члена. Этот контраст — моего ледяного рта и его горячей кожи — нахрен сводит с ума, так что из моего горла вырывается стон. Шнайдер глубоко вдыхает и, по-моему, забывает выдохнуть, пока я не провожу холодным языком к основанию. — Рени… — от этого хриплого шёпота всё внутри сжимается, — ты… Издеваюсь? Нарываюсь? Не представляю, что меня ждёт? Успеваю придумать с десяток вариантов, но Шнайдер говорит совершенно другое. — Ты ведь тоже от меня без ума… Я хочу привычно огрызнуться, что ни хрена подобного, что я собираюсь всего лишь хорошенько помучить его в отместку за издевательства, но ничего не говорю. Потому что…на этот раз он не совсем неправ. Мне так нравится… вообще всё. То, что Шнайдер в моей полной власти. То, что сейчас я отыгрываюсь за все те случаи, когда он связывал меня, затыкал рот и делал всё то, что, вообще-то, всегда заканчивалось бурными оргазмами, но… Снова накрываю губами головку члена, опускаю голову медленно, пока Шнайдер не пытается дёрнуться бёдрами навстречу. Расслабляю горло, опускаясь так низко, как могу. Сжимаю ладонь у основания и начинаю двигаться — чёрт, холод изо рта уходит слишком быстро. Ловлю себя на мысли, что мне не хватает его руки в волосах — обычно по тому, как сжимаются пальцы, легко понять, насколько он близок к грани. Хотя сейчас мне достаточно его сбитого тяжёлого дыхания, его попыток двинуться навстречу моему рту, пульсации члена между моих губ. — Рени-чёрт-да! Отстраняюсь за пару секунд до его оргазма, обломав ему весь кайф и подтягиваюсь выше, укладывая голову на его тяжело вздымающуюся грудь, устраиваюсь щекой напротив бешено бьющегося сердца. — Теперь ты меня развяжешь? Нет, не развяжу. Я ещё не закончила. — Принцесса, ты же не серьёзно. О, я совершенно серьёзна. Ты будешь умолять меня разрешить тебе кончить. Да-да, тот случай я тоже, если что, помню. Прижимаюсь губами к его шее и смеюсь, трусь сосками об его грудь, прикусываю мочку уха. — Да куда ты так торопишься… Откатываюсь на бок, легко касаюсь ногтями его живота — он вздрагивает от щекотки. Опускаю ладонь и обхватываю основание члена. — Рени… мне нужно… сколько еще ты будешь мучить меня? Почти хочу ослабить путы на его сжимающихся в кулаки руках, хочу его прикосновений, хочу видеть его взгляд, но тут он снова выдыхает: — Освободи меня. Даже в этом прерывающемся шёпоте — ни малейшего отзвука просьбы. Приказ, угроза, — что угодно, только не просьба. Тянусь к нему и накрываю член губами, наслаждаясь резким свистящим выдохом. Опускаю голову ниже, насколько могу, и Шнайдер подаётся бёдрами вперёд, так что едва успеваю расслабить горло. Всасываю сильнее, выпускаю его изо рта, снова обхватываю ладонью и двигаю ей быстрее, размазывая слюну по всей его длине. — Такой горячий, — завороженно шепчу я, — так… хочу тебя. На этот раз Шнайдер не просит развязать себя, — из его горла вырывается очередной стон, когда я снова обхватываю головку члена губами. Его колени чуть дёргаются, и я надавливаю сильнее, принимаю его глубже, двигаюсь быстрее, трусь сосками о его бёдра, сама с трудом понимая, что делаю. Есть только потребность — показать ему, что мы действительно можем оба вот так издеваться друг над другом, дать понять, что наслаждаюсь этим издевательством так же, как и он, когда я перед ним такая — беспомощная. И когда я думаю, что победила, на мой затылок внезапно ложится ладонь. От неожиданности поднимаю голову и выпускаю член изо рта. Шнайдер держит одной рукой повязку и угрожающе щурится. — Не знаю какой долбоёб учил тебя завязывать узлы, принцесса, но он сделал это хреново. Вообще-то Кребс не долбоёб, да и мне казалось, что я всё сделала правильно! Просто видимо тонких чулок недостаточно чтобы удержать такого оленя. Шнайдер резко поворачивается меняя нас местами, слегка сдавливает мне шею и я понимаю, что мне действительно пиздец. А первое же развязное, уверенное движение языка между моих ног рождает в груди острый крик, который надламывается где-то в горле. Он вылизывает меня с напором и усердием, от которых снова и снова хочется орать. Но всё, на что я оказываюсь способна, это короткие и глухие, долгие и протяжные стоны. Горячий язык проходится по половым губам, кружит у клитора, а потом погружается прямо в меня. Настойчиво, резко, с отвратительно-возбуждающе-пошлым хлюпающим звуком. Мои пальцы мечутся по простыням, хватаются за изголовье кровати, на самом деле желая зарыться в его волосы и сделать что-нибудь: то ли прижать ещё ближе, то ли силой оторвать от себя, потому что меня уже начинает трясти от передоза ощущений. Но где-то там, среди мигающих перед глазами, блядски раздражающих сине-желто-зелёно-красных вспышек, среди стонов, среди капель разошедшегося дождя, отбивающих по окну свой ритм, идеально сливающийся с движениями по мне и во мне языка, я вдруг нахожу его ладони. Сжимаю их, глажу, тяну на себя, царапаю, пока он не перехватывает мои руки решительно, грубо, властно и не переплетает наши пальцы, лишая меня возможности двигать ими. Внизу живота ноет, зудит, вскипает удовольствие, вибрирует и дрожит, наполняет меня изнутри и распирает, грозя вот-вот перелиться через край. Я медленно и неотвратимо добираюсь до точки невозврата. Слушая, как барабанят капли дождя, чувствую, как по каплям возрастает и возрастает невыносимое напряжение, когда кончик языка ударяет прямо в клитор и съезжает вниз по размазавшейся влаге. Смотря широко распахнутыми глазами, как напряженно вздрагивает мой живот, пока он целует, лижет, ласкает, имеет меня своим языком. Я выгибаюсь, дёргаюсь, лихорадочно бормочу что-то невнятное, — то ли его имя, то ли сдавленное «Господи, Господи!», — и прокусываю-таки губу до крови, наполняющей пересохший рот болезненно-приятными солёными каплями, струящимися по языку и опускающимися в пересохшее горло. — Ты же не думала, что я с тобой закончил, принцесса? — слышу хрипловатый смешок. Мне не хочется говорить, чтобы сломать этот хрупкий, слишком невесомый момент, с каждой следующей секундой отпечатывающийся в памяти всё более чётко, ярко, остро; он остаётся внутри меня не просто картинкой, а смешением звуков дождя и хриплого дыхания, вкусов сладкого кофе и солёной крови, запахов его дурацкого одеколона и страстного секса; вонзается, врезается в меня так глубоко и прочно, что никогда уже не избавиться. Целую его бешено и позволяю целовать себя, понимая что тоже хочу большего. Чувствовать его в себе. Покусываю его губы, бесстыдно стону ему в рот, когда он развратно вылизывает мои, а пальцами сминает, сжимает, пощипывает бёдра. Не могу оторваться от поцелуев, даже когда его каменный от возбуждения, бархатистый и такой горячий на ощупь член ложится мне в ладонь. Провожу по нему с нажимом и сразу направляю в себя, и языком ловлю злобный рык, вырывающийся в секунды промедления, пока его подрагивающие от нетерпения пальцы окончательно срывают с меня трусы. Шнайдер входит до упора и начинает двигаться быстро, хаотично, торопливо, то делая маленькие, короткие толчки, то яростно и грубо вбивая меня в матрас, отчего по телу проносятся судороги наслаждения. Мимолётное удовольствие, пришедшее вместе с чувством долгожданной наполненности внутри меня, сменяется новым тягучим напряжением, словно между ног растекается расплавленный металл, и мне становится невыносимо страшно, до мурашек и сбивающегося ритма сердца, до подступающих слёз. Слишком много этих разных эмоций — от страсти, в которой уже давно тону я сама, до отрицания потому что это не должно быть так. Не с ним. Мне хочется и остановить, оттолкнуть его и притянуть еще ближе, чтобы это не заканчивалось. Обхватываю рукой его шею, понимаю, что тем самым чертовски мешаю нам нормально трахаться, но он и не пытается сопротивляться, лишь удобнее перехватывает мои бёдра и очередным поцелуем надёжно припечатывает мой затылок к подушке. Мы оба пылающе-горячие, дрожащие, задыхающиеся, как в предсмертной агонии страшной болезни, лекарство к которой ещё не придумали. Лучше ведь и правда сдохнуть, чем выйти отсюда и существовать, как прежде. Его язык вытрахивает мой рот такими же властными, напористыми и яростными движениями, какими он вколачивается в меня своим членом. Всё быстрее и быстрее, снова сбиваясь с ритма, с силой сдавливая меня в своих крепких руках. — Ещё… — чуть слышным шёпотом срывается с моих губ. Ещё хоть минуту, хоть несколько секунд затапливающего шквала эмоций, в котором можно просто плыть по течению и ни о чём не думать, не заставлять себя давать чёткие ответы на вопросы «зачем», «почему» и болезненное «что дальше». Мне нужно ещё немного этого потрясающего чувства жизни. Шнайдер доходит до предела в несколько особенно глубоких толчков и кончает прямо в меня, и мне остаётся только судорожно сжимать бёдра, стискивать колени на его талии, вонзать ногти в его плечи, словно хоть что-то из этого действительно сможет его удержать. Горячее дыхание опаляет мои истерзанные губы, приглушающие его стон, и продолжающие жадно ловить каждый короткий, поверхностный выдох, посылающий разряды тока вдоль моего позвоночника. Постепенно разжимаю пальцы, опускаю руки, вся обмякаю и словно рассыпаюсь на осколки, сочащиеся серой, густой безысходностью. Напряжение, что нарастало последние недели и вскипало в венах нездоровым азартом весь этот вечер, выплеснулось в опрометчивые и развратные минуты, и теперь спало, оставив после себя лишь невыносимое опустошение. Плюс ещё одна ошибка, о которой я буду помнить, но не буду сожалеть. Минус ещё одна возможность отыграть все обратно. — Так это была месть. Ну наконец-то дошло, аллилуйя! — Месть, — вяло отзываюсь я. — За трюк с теми чудо-каплями. Не знаю, зачем напоминаю ему: уверена, он не забыл. Даже как-то ожидаю, что он сейчас разозлится. Даже готова провоцировать, если это действительно произойдёт. Но он только смеётся. — Спустя… столько времени? — сквозь смех выговаривает он. — Ты такая злопамятная. — Так ты ж похотливый мудак не каешься, — я швырнула в него пузырёк. — И когда ты собирался снова его использовать? — Чёрт, — рычит Шнайдер, — это же… А спросить меня по-человечески ты сразу не могла? — И что бы ты мне ответил? Что собирался подлить это нашим офицерам, чтоб они бегали по штабу, прикрывая стояк? Или собирался использовать это на ком-то ещё? Или в очередной раз «наказать» меня, если что-то пойдёт не по-твоему? — Рени, я просто забыл про этот чёртов пузырёк, — устало вздохнул он. — Забыл, блядь, понимаешь? Ещё собирался отдать его Касперу, чтоб ему было там повеселее в отпуске и забыл. Не знаю, может это правда. Надо отдать должное — напрямую Шнайдер не так уж часто и врёт. Но тут уже дело не только в этом пузырьке. Возможно мне требовался хоть какой-нибудь реванш. — Слушай, принцесса, ну сколько можно уже дуться, я ж сказал что не буду пользоваться этой дрянью. — Просто напомнила, что тебе это боком выйдет. — А остальное? — он непривычно серьёзно заглянул мне в глаза. Остальное — это типа простить грязный шантаж, издевательства, разрушенные отношения? Не много ли ты хочешь? — Может быть, — нехотя отвечаю я. — Если ты и дальше не будешь вести себя как законченый мудила. — Ну чего ты? — забормотал он. — Мы ж вроде отлично ладим. Поглаживая его спину, я молча смотрела в темный проём окна и ощущала на своих губах улыбку. Странную, отстраненную и торжествующую. Кажется кое-кто добрался до состояния мема «Ты мой личный сорт героина». Вот только я быстро справлюсь с этой временной зависимостью от секса, а он… Очень надеюсь, Шнайдер, что тебя ждёт ломка. Мучительно-болезненная, долгая, рвущая в клочья нутро, беспощадная ломка.

***

Сегодня в казарме очередная гулянка, на которую нельзя не пойти. Ну как же, целое ж событие — принесение присяги новобранцев. Я решила по-быстрому отметиться, и слинять. Даже пить ничего не буду. Шнайдер критично оглядел меня, но придраться было не к чему — на этот раз я предпочла одеться по форме. И краситься толком не стала, так, по-минимуму, чтоб уж совсем бледной молью не выглядеть. — Эрин, вы как всегда очаровательны, — расплылся в улыбке гауптман, вручив мне бокал шампанского. — Благодарю, — давайте уже быстрее откатаем обязательную программу и разойдёмся кто куда. Мужики ясен хрен сегодня опять перепьются, пользуясь официальным на то поводом. Я рассеянно побродила по залу, жалея, что нельзя заткнуть уши. Каждый раз, когда слышу этот неубиваемый пафос вояк, не знаю чего хочется больше: закатить глаза или потянуться, подавляя зевок. Фридхельм… Трезвый и какой-то несчастный. Сердце привычно сжалось от невозможности подойти, заговорить, обнять, взъерошив волосы. Всё наладится, рано или поздно ты меня забудешь. Первая любовь почти всегда бывает несчастливой, но у тебя всё ещё впереди. Мне вот допустим намного хуже в этом плане. Потому что когда уже побывал в разных отношениях, знаешь и понимаешь разницу. И тяжело смириться с тем, что вот так полюбить уже не сможешь. Неловко спотыкаюсь и от неожиданности роняю дурацкий бокал. Чёрт, сколько ж осколков! Мне категорически нельзя такое трогать. Я всегда режусь, но их кому-то надо собрать. Фридхельм всё ещё разговаривает с Кестером, не замечая меня и я опускаюсь на пол. Он больше не мой… больше никогда не подойдёт, не заговорит, не обнимет. Собираю кусочки стекла и конечно раню пальцы. Но почему-то не больно. Только жалко себя становится очень. Самое смешное — мы ведь изначально были самой неподходящей на мой взгляд парой. Разница в возрасте, менталитете, характерах, да во всём, если так уж подумать. Но разве законы любви поддаются логике? Никакие доводы разума не действуют, я по-прежнему сжимаюсь внутри, стоит только посмотреть в его глаза. Медленно поднимаюсь, выбрасываю осколки в ближайшую коробку из-под бутылок шампанского и вздрагиваю от тихого голоса. — Я много думал о нашем разговоре, — как-то вымученно улыбнулся Фридхельм. — Не думай, мне тоже тяжело видеть тебя и знать, что… — Это когда-нибудь пройдёт, — мягко ответила я. Ну вот, блин, дожились — он разбил мне сердце, а я же его ещё и утешаю. — Я принял решение перевестись в другую часть, — твёрдо сказал он. — Зачем? — опешила я. — В смысле, я скоро уеду в отпуск, а возможно останусь в Берлине. — Ты же говорила, что это невозможно — твоё примирение с отцом, — его глаза остро, внимательно окинули моё лицо. — Да неважно, что я говорила, — отмахнулась я, — ты же знаешь, мы женщины часто говорим одно, а делаем другое. Я хочу уехать подальше от войны. — Если это правда — хорошо, — напряжённо ответил он. — Тебе не место здесь и я был неправ, когда позволял тебе оставаться. — Фридхельм, ты не должен переводиться из-за меня, — какой бы ни был Вилли засранец, брата он любит и по-своему защищает. Пусть это и дальше будет оставаться таковым. — Дело не только в тебе, — печально улыбнулся он. Я понимаю. После всего что произошло, ему наверняка хочется оказаться отсюда как можно дальше. Но нужно же делать поправки на реалии. — Здесь и так достаточно паршиво, не стоит всё усугублять, — я осторожно коснулась его ладони, и он машинально сжал мои пальцы. Держит прямо поперёк этих дурацких порезов. Просто пальцами накрывает и будто нет их. И меня тоже накрывает. Накрывает и теплом, и тоской, и осознанием. Впервые я задумалась, что обвиняя одного Шнайдера, я пыталась закрывать глаза на то самое очевидное, что рано или поздно вылезло бы между мной и Фридхельмом. Проблема доверия. Я и сама не могла дать объяснения тому, почему упорно держалась за свои тайны. Возможно потому, что от них зависели моя жизнь и свобода. — Тебе нужен рядом близкий человек. — Эрин…я… — в голубых глазах остро вспыхнула боль, — мне жаль… — Пообещай мне, что останешься, — в других обстоятельствах я бы первая топила за то, чтоб он сепарировался от занудного братика, но элементарная честность вынуждала признать, что без него он на фронте пропадёт, — мне и так тяжело от того, что я натворила. Это было низкой манипуляцией, на которую я не имела никакого права — давить на его совесть, на прежние чувства чтобы отмотать свой счётчик грехов, но если только этим я могу удержать его, значит будет так. — Я обещаю подумать, — он наклонился ко мне и его губы невесомо коснулись губ. Поцелуй вышел почти невинным, но жёг губы огнём. Я так отчётливо ощущала его, даже спустя минуты. Словно клеймо. Сколько раз я чувствовала его поцелуи? Погружалась в них, растворялась в этой нежности? Сколько раз?! Смирись уже, идиотка, что всё кончено! Через месяц ты уедешь отсюда и тогда будешь упиваться жалостью к себе, зализывая раны. А сейчас засунь свои чувства куда подальше и не порти ещё больше этому мальчику жизнь. Примерно это сказал мне голос совести и я вынужденно с ним согласилась. — Рени, иди к нам, — окликнул меня Кох. У них там смотрю весело. А отвлечься мне явно не помешает. — Представляешь, что отчебучил Мюкке…

***

— Пойдём-ка выйдем, принцесса, — я охнула, почувствовав как стальная хватка сомкнулась на моём запястии. Это что ещё за выходки? Тем более прилюдно. — Что-то не хочется, — капризно отвечаю я. Я готова издевательски рассмеяться прямо в его самоуверенное, чересчур серьёзное лицо. Сбить эту необоснованную уверенность, сорвать с него маску победителя прямо вместе с кожей, сделать что угодно, лишь бы показать, что я не собираюсь играть по его правилам и подчиняться ему. Мы смотрим друг на друга, и воздух вокруг становится плотным и густым от звенящей злости. — А мне собственно без разницы, чего там тебе хочется или не хочется, — смотрит на меня зло и внимательно, не обращая внимания на мои попытки высвободиться. — Я сказал — на выход. — А не пошёл бы ты на хуй со своими приказами? — не собираюсь я как зашуганная овца оправдываться за то, что разговаривала с мужиками, если у кого-то подгорает от ревности на пустом месте. — Не хочешь значит по-хорошему, — усмехнулся Шнайдер. — Значит будет по-плохому. — Эй, приятель, полегче, — попытался вмешаться Кох, на что получил лаконичный ответ: — Не лезь куда не просят. Прежде чем я успела сказать ещё хоть слово, этот неандерталец сгрёб мою тушку, взвалив на плечо как мешок муки. — Совсем охренел? — вскрикнула я. — Куда ты меня тащищь? Не обращая внимания на мои пинки, Шнайдер прошёл по коридору. Толкнув первую попавшуюся дверь, опустил меня на пол. Я машинально огляделась — кажется раньше здесь была библиотека, во всяком случае комната выглядела заброшенной. Да к чёрту! Глупо конечно думать что я с ним справлюсь, но послушную куклу он не получит, я еще покусаюсь. А если он что-нибудь мне сделает? Да он по-любому уже «что-нибудь делает». — Ну и что это сейчас было? — разъярённо прошипел он.